успел, то ли не проверил. Среди мокрой черноты мне попался смятый комок. Я подцепил его и развернул на столе, лист оказался не до конца прогоревшим сожженным.
— Что там? — спросил Лоскутов.
Я молчал, пока не разобрал хотя бы одну строку.
Наконец удалось прочесть обрывок:
«…девку привезти в усадьбу Лианоз…»
— Лианозов? — почти выплюнула Татьяна Дмитриевна ненавистную фамилию…
Глава 15
Рейдерский захват
Ефим Савельевич сразу подобрался, едва Татьяна Дмитриевна произнесла фамилию известного в городе купца. По ее словам, Лианозову удивительно везло на чужие беды. Особенно на те, после которых какое-нибудь доходное дело быстро переходило в его руки.
Вот хотя бы Василий Александрович Тетерев. Пропал вместе с сыном и, как назло, именно перед этим занял у Лианозова крупную сумму. Жене о долге не сказал ни слова. Уже после его гибели всплыли бумаги, расписка, набежавшие проценты, да еще все оформлено у стряпчего так, что и не подкопаешься. А дальше явился сам Лианозов, весь из себя участливый, спокойный, с правильными словами.
Мол, времена тяжелые, вдове одной такое дело не потянуть. Лавку и товар он, так и быть, возьмет на себя, долг простит, а Татьяне Дмитриевне останется дом, немного денег, и живите себе тихо, без тяжб и хлопот. По сути же он почти задарма прибрал к рукам дело, которое Тетерев пятнадцать лет поднимал.
И чем больше я теперь на это смотрел со стороны, тем сильнее понимал: один случай еще можно списать на несчастье. Два — на странное совпадение. Но когда таких совпадений набирается целый возок, тут уже либо Господь решил одного купца над всеми прочими возвысить, либо кто-то очень ловко ему дорогу расчищает. А может, и сам он этим занимается.
Пока мы ехали по Пятигорску, Татьяна Дмитриевна успела вывалить на меня еще с полдюжины похожих историй. У одного купца перед самой сделкой сгорел амбар с товаром. У другого пропал обоз. У третьего внезапно всплыли старые расписки, о которых домашние слыхом не слыхивали. Одного в суд потащили, другого в долгах утопили, третий не вовремя помер, а Лианозов всякий раз оказывался где-то рядом, всегда с участливым видом и готовым предложением.
Лоскутов оглянулся на двор, потом на лестницу, потом опять на нас.
— Григорий, Татьяна Дмитриевна, — сказал он негромко. — Поднимемся-ка ко мне в номер. Дело, выходит, у нас не простое, раз уж все вот так…
Он не договорил, но и без того было ясно, чью фамилию не захотел произносить вслух.
Потом отвел Самойлова на пару шагов в сторону. Говорили они тихо, но кое-что до меня донеслось.
— … без болтовни мне это, Артемий Львович.
— Да нешто я дитя малое? Слово даю. Ни я, ни люди мои языком трепать не станем.
— И половых своих упреди, а не то шибко поругаемся.
— Упрежу, упрежу, не извольте беспокоиться, Ефим Савельич.
Лоскутов коротко кивнул, и мы поднялись за ним на галерею. Номер у него был не из дешевых, это я отметил сразу. Не роскошь, конечно, но для Самойлова двора, похоже, один из лучших. На столе стоял медный чайник, две чашки. У стены дорожный сундучок, на лавке аккуратно сложены постельные принадлежности, которыми хозяин, видно, пока и не думал пользоваться.
Он прикрыл дверь, набросил щеколду и только тогда выдохнул. Плечи у него как будто даже опустились. Передо мной теперь сидел не важный купец, а отец, которому вдруг снова напомнили, что совсем недавно могли сотворить с его дочкой.
— Садитесь, — сказал он. — А я уж, с вашего позволения, скажу, как есть.
Он тяжело сел на лавку и глухо проговорил:
— За Дуняшу я тебе, Григорий, до смерти обязан. Но сюда я вас повел не только за тем. Хочу понять, с чего вы, Татьяна Дмитриевна, про Лианозова так говорить можете.
Тетерева помолчала, собираясь с мыслями.
— Сразу я того и не думала, — ответила она наконец. — После гибели Василия Александровича не до того было. Дом, дети, похороны, бумаги. Тут бы просто не разорваться от всего, что на голову свалилось. Но потом одно к одному стало липнуть.
Она сложила руки на коленях и заговорила уже ровнее:
— Во-первых, про долг я ничего не знала. Ни слова от мужа не слышала. А Лианозов явился раньше, чем я в себя пришла. И не просто с участием, а уже с готовыми бумагами, суммой, сроками, процентами. Будто ждал этого часа.
Лоскутов мрачно кивнул.
— Мог знать.
— Мог, — согласилась она. — Только и это еще не все. Он не просто о долге заговорил. Уже в первый разговор стал выспрашивать, где Василий держал конторскую книгу, куда делся ключ от амбара, не осталось ли в доме долговых записей. Тогда мне только странным показалось, а теперь думаю: больно уж хорошо он в делах мужа разбирался.
Я переглянулся с Лоскутовым.
— Потом, когда с Настей беда вышла, — продолжала Татьяна Дмитриевна, — ко мне человек пришел. Вежливый, гладкий такой. Спросил сперва, оправилась ли я от потрясения, а потом так, между прочим, не надумала ли я и дом продать. Мол, после всего случившегося в Пятигорске мне с детьми жить тревожно, а желающие на хороший дом всегда найдутся.
Она усмехнулась, но зло, одними губами.
— Тут я и насторожилась по-настоящему. Настю мою уволокли, я еще опомниться не успела, а меня уже щупают. Не надломилась ли вдова до такой степени, чтобы последнее за бесценок сбыть.
— Кто приходил? — спросил Лоскутов.
— Не знаю. Лица его прежде не видела. Но говорил он так, будто заранее знал, с какой стороны ко мне лучше подойти. Может, от Лианозова был. Врать не стану, того не ведаю.
Я потер переносицу и тихо выдохнул.
— И ведь у вас это не единичный случай, — сказал я. — По дороге вы мне еще с полдюжины похожих историй рассказали.
— Вот именно, — кивнула она. — Если бы только с нами так вышло, я, может, и не подумала бы. Но тут уже больно все одно к одному складывается.
Лоскутов какое-то время сидел молча, глядя в стол. Потом поднял голову.
— Ладно, — сказал он. — Тогда и я обскажу как есть. Примерно полгода назад я запустил одно очень выгодное дело. Поначалу наши местные умники надо мной посмеивались, а потом уже не до смеха им стало. Я выкупил два каменных
