А на месте лесопилки я получу защищенную территорию, где смогу организовать нормальный быт. Но это еще не все, Соломон Маркович. У меня к вам имеется вторая просьба.
— О, вей… — Блаун хитро прищурился, — Вот поэтому, князь, я вас опасаюсь. Вы из той категории людей, которые откусят всю руку, стоит только поднести палец. Говорите. Слушаю.
Я быстро, в двух словах рассказал еврею о появлении «белой мафии» и о детях. Он выслушал меня внимательно, не перебивал. Дождался пока закончу. При этом выражение его лица было каменным, безэмоциональным. Будто речь идёт не о пропаже людей, а об утерянном кошельке. Хотя, кошелёк, наверное, вызвал бы у старого лиса более яркую реакцию.
— Послушайте, князь… — Произнёс Соломон Маркович, как только я замолчал, — Вы же умный человек. Молодой — это минус. Но отлично соображаете — это плюс. Зачем вам связываться с этими господами? Разве у вас имеется в планах объявить войну этому городу?
— Видите ли, Соломон Маркович, репутация — это всё. Если позволю безнаказанно воровать своих людей, завтра с меня снимут сапоги, послезавтра — шубу, а потом перережут горло. Я не собираюсь платить выкуп. А вот наказать тех, кто решил, будто может запросто вторгаться на территорию князя Арсеньева, — очень даже.
Соломон нервно постучал пальцами по столешнице. Он изучал меня со смесью любопытства и, пожалуй, понимания. Уж ему точно было известно, что такое право сильного, и насколько важна сейчас репутация. Особенно здесь, в этом городе.
— Вы мыслите очень… неординарно для вашего возраста, Павел Александрович. И не до конца понимаете, во что лезете. Я вам уже говорил, в Харбине вас легко сотрут в порошок. Потому что здесь никто не действует в одиночку. Отрубите руку этому… как вы его назвали… штабс-капитану Горелову? Да. Ему. На его место придут еще пятеро. Более опасных. Мой вам совет — заплатите выкуп, если он у вас есть. Или… — Соломон холодно посмотрел мне в глаза, — Забудьте про этих детей. Так выйдет дешевле и безопаснее.
— Исключено, — спокойно ответил я, — Решение принято. И да, я чётко осознаю, во что ввязываюсь. Именно поэтому, Соломон Маркович, мне нужно оружие. Много оружия. Армейские винтовки, револьверы, маузеры. И столько патронов, чтобы хватило на маленькую локальную войну. Вы абсолютно правы, она непременно приключится. Пока господа из разных конфессий не признают во мне равного. Сумма, которую дадите мне за диадему, будет поделена на две части. Ее стоимость действительно велика. Обещанную сумму я отдам Хлынову, остальное — потрачу на обеспечение безопасности своих людей. Вас лишь прошу дать имя и адрес надёжного человека. Который мог бы удовлетворить мой запрос.
Соломон Маркович тихо хмыкнул. Задумался. По всему выходило, даже если меня сожрёт какой-нибудь местный синдикат, Блаун все равно останется в выигрыше. И это реально так.
Я не имел возможности оценить полную стоимость диадемы. Видел ее мельком, когда Арина отдала драгоценности Тимофею, а тот спрятал их туда, где лежит сабля. Но даже беглого взгляда мне хватило, чтобы понять, вещица стоит очень сильно до хрена.
— Хорошо, — наконец, изрек Соломон, — Едем к вашей диадеме. Если все так, как вы говорите, будут вам и деньги, и адрес, и имя надежного человека.
Мы вышли из ресторана в роскошный холл. Швейцар услужливо подал мне тяжелую шубу, Тимофей накинул свою шинель, Соломон облачился в добротное каракулевое пальто.
До товарной станции на Восьмой ветке мы добрались на извозчике. Достаточно быстро. Этот вид транспорта сегодня подходил больше, чем рикши.
В тупике было непривычно тихо. Люди сидели по вагонам, грелись. Только несколько мужчин патрулировали периметр.
Петр Селиванов, завидев меня в компании незнакомого господина и Тимохи, тут же отчитался, что на вверенной ему территории все тихо. Народ накормлен и даже спокоен. Кроме няньки Арины и Анастасии Прокиной. Хотя те сегодня ведут себя более адекватно. Истерики, рыдания и слезы закончились.
Пока я слушал отчет Петра, Соломон с интересом изучал нашу «базу». Судя по выражению лица, еврей оценил ее достаточно высоко.
Мы с Тимофеем поднялись в первый вагон. Блаун двигался следом. Всех, кто был в штабе, пришлось попросить выйти. Не могу сказать, что это обрадовало баронессу Корф. Она даже попыталась что-то пискнуть об обеденном отдыхе. Но тут же получила тихий совет от мужа — проследовать на улицу и подышать свежим воздухом. Остальные выбрались на улицу без пререканий.
Едва вагон опустел, я кивнул Тимофею. Вахмистр молча подошел к своему углу, запустил руку глубоко под наваленную солому и старое тряпье. Вытащил оттуда плотный, засаленный холщовый сверток, перевязанный суровой ниткой. Тот самый, который еще утром покоился на груди у Арины.
Тимоха протянул его мне. Я передал Соломону.
— Смотрите. Только здесь темно. Идемте к печке.
Ростовщик взял сверток так бережно, словно внутри лежало что-то очень хрупкое. Осторожно развернул. Два перстня и брошь, которые маменька Никиты отдала няньке вместе с главной ценностью, его не впечатлили. А вот диадема…
На нее старый лис уставился, так, будто вся его предыдущая жизнь была только ради этого момента.
Справедливости ради скажу, мы с Тимохой пялились на драгоценную вещицу с таким же восторгом. Перед нами на старой тряпке лежало настоящее произведение искусства.
Тяжелая платиновая основа, выкованная в виде сплетающихся виноградных лоз. И в каждую лозу, в каждый лист всажен изумруд.
Камни были крупными, безупречной огранки. В центре композиции искрился самый большой камешек. Хм… Не камешек. Камнище!
Свет от огня буржуйки преломлялся в гранях, разбрасывая по закопченным стенам вагона десятки зеленоватых искр. Фееричное, ни с чем не сравнимо зрелище. Неимоверная красота.
В теплушке повисла мертвая тишина. Соломон не издавал ни звука. Он покрутил диадему. Поднёс ее ближе к глазам. Прищурился, изучая качество заделки камней и клеймо мастера на внутренней стороне.
Его дыхание стало вдруг частым и прерывистым.
Мы с Тимохой наблюдали за ростовщиком. Я знал, как блестят настоящие изумруды, но прежде, никогда не видел столь огромных и прекрасных камней. Даже на меня диадема произвела неизгладимое впечатление.
Прошло минут пять. Соломон вертел вещицу по всякому. Рассматривал ее, нюхал, только что не лизнул. Наконец, он медленно положил диадему обратно в тряпочку. Завернул. Поднял взгляд.
— Павел Александрович… — голос ростовщика дрожал от восторга. — Это… Это Карл Фаберже. Личное клеймо мастера Михаила Перхина. Работа начала века. Камни чистейшей воды. Центральный изумруд… боже мой, он просто великолепен.
Блаун сунул свободную руку в карман, вытащил платок, вытер
