Не за что.
Мы пили чай. Молчали.
— Семён, — сказал я. — Ваш Стрельцов. Если будет нужно — могу к нему обратиться?
— Можно. Через меня — лучше. Он осторожный, по новым людям не говорит. Я ему напишу, если что.
— Напишите.
— Когда?
— Если поеду в Саратов — попрошу заехать в Москву на обратном пути. Поговорю с ним.
— Тогда — напишу за неделю до твоей поездки.
— Хорошо.
Я посидел ещё минуту. Потом встал.
— Митрич.
— Что?
— Вы — большой человек.
— Старый человек, Алексей. Это разное.
Я улыбнулся. Он тоже — углом рта.
Я вышел.
В отделе я был к десяти. Рассказал Горелову — про Митрича, Стрельцова, связь Воронова А. М. с заводом Савченко.
Горелов слушал. Когда я закончил, сказал:
— Ильин. Под Ильиным. Если так — мы можем проверить через личные дела завода. Я знаю человека в кадрах. Подниму карточку Воронова А. М. за семьдесят первый — семьдесят третий годы.
— Сделаешь?
— Сегодня же.
К обеду Горелов пришёл с папкой.
— Воронов Алексей Михайлович, — сказал он. — Год рождения тысяча девятьсот пятьдесят третий. На завод Савченко принят первого сентября семьдесят первого года, после окончания школы под Энгельсом, Саратовская область. Должность — чертёжник в техническом отделе. Начальник — Ильин Сергей Михайлович. Уволен в феврале семьдесят третьего по собственному желанию, в связи с переездом в Москву.
— Связи с Громовым в личном деле?
— Нет. Громов в это время был директором, но Воронов А. М. — мелкая сошка, чертёжник, под Ильиным. Прямого контакта — не было.
— А с Потаповым?
— Потапов в семьдесят первом — семьдесят третьем работал в том же техническом отделе, но в другом подразделении. Возможно — пересекались по работе.
Я смотрел на личное дело. Фотография — паспортная, восемнадцати лет. Молодой парень с короткой стрижкой, серьёзным лицом. Я смотрел в это лицо и видел — себя. Ну, не точно себя. Похоже на меня в этом возрасте — но другие глаза, другие черты. Это было чьё-то лицо. Реальное. Жившее.
— Юр.
— Что?
— Это — он. Тот, в чьём теле я живу.
Горелов посмотрел на меня. Я понял — сказал больше, чем хотел.
Он промолчал секунду. Потом кивнул.
— Я понимаю.
— Понимаешь?
— Алёша. Я не идиот. Шесть месяцев работаю с тобой бок о бок. Ты — не тот, кем кажешься. Я не знаю, что именно — но что-то здесь не так. Иногда ты говоришь про старые фильмы, которые ещё не вышли. Иногда — про вещи, о которых молодой опер из Москвы знать не должен. Иногда — у тебя в глазах усталость, какой у двадцатишестилетнего не бывает.
Я молчал.
— Я не спрашиваю, — сказал Горелов. — Митрич мне как-то сказал: «не спрашивай у Воронова, что и как». Я и не спрашиваю. Просто — знай, что я вижу.
— Юр.
— Что?
— Я не могу объяснить.
— Я знаю. Не объясняй.
Мы помолчали.
— Юр. Спасибо.
— Алёша. Хватит уже благодарить. Работаем.
Вечером я был у Вали-почтальонши.
Она открыла, увидела меня, обрадовалась.
— Алёша! Заходи.
Я вошёл. Снял пальто, сапоги. Барсик — на стуле, как всегда. Поднял голову, опустил.
— Чай?
— Чай. И — у меня вопрос.
— Серьёзный?
— Серьёзный.
Она поставила чайник. Села напротив.
— Слушаю.
— Валя. Воронов Алексей Михайлович. Жил в Краснозаводске с семьдесят первого по семьдесят третий. Работал на заводе Савченко. Молодой парень, тогда — лет восемнадцать-двадцать. Помните?
Она задумалась.
— Воронов. Воронов. — Перебирала в памяти. — Молодой парень… Я тогда работала на Привокзальной — там много барачных, общежитий. Заводских жильцов было много. Воронов?
— Чертёжник на Савченко. Жил, наверное, в общежитии или снимал угол.
— Помню одного. — Она кивнула. — Высокий, худой. Письма получал — много. Из Саратова — от женщины, я про неё тебе говорила. Лидия.
— Точно — он?
— Возможно. Имя я тогда не запомнила — на фамилию работаю, а в семьдесят третьем фамилии было много. Но — высокий, худой, в очках, был такой. Письма — регулярно, раз в неделю иногда.
— До отъезда в Москву?
— До. Потом — переехал куда-то, я перестала видеть.
— А после отъезда — приходили на его старый адрес письма?
Она задумалась.
— Да. Несколько раз. Возвращались отправителю — «адресат выбыл». Потом — прекратились.
— Когда последний раз?
— Не помню точно. В семьдесят четвёртом, кажется, ещё были. В семьдесят пятом — нет.
— Имена-фамилии отправителя?
— Той же — Лидии. Из Саратова.
Я записал.
— Валя. У вас — хорошая память.
— На имена и письма — да. Это моя работа.
Я кивнул. Помолчал.
— Валя. Я — хочу проверить через вас одну вещь. Если можно.
— Что?
— Есть письмо от двадцать восьмого февраля семьдесят пятого года. Из Москвы — в Саратов. От Воронова Алексея Михайловича — Лидии. Можно ли через ваши связи в почте — выяснить, дошло ли оно адресату?
Она думала.
— Это сложно. Старые письма — четыре года назад. Документация в архиве, по специальной форме можно запросить. Но — без официального запроса не дадут. По дружбе — не получится, это другие правила.
— А через прокуратуру?
— Через прокуратуру — могут.
— Хорошо. Спасибо, Валя.
Она кивнула.
— Алёша.
— Что?
— Ты этого Воронова — знал?
Я подумал. Сказал:
— Дальний родственник.
— Понятно.
Она не давила. Налила ещё чаю.
На следующий день я был у Ирины. Снова в её квартире, после работы. Я принёс ей всё, что узнал — про Стрельцова, про связь Воронова А. М. с заводом Савченко, про Ильина, про Лидию.
Она слушала, записывала. Когда я закончил, сказала:
— Запрос в Саратов отправлен. Через мою однокурсницу — Татьяну Маркову, она в районной прокуратуре. Просила — найти Лидию, имя по записям отправителя. Пока ответа нет, но — это будет.
— А запрос про Воронова А. М. в Москве?
— Тоже отправила. Через её канал. Спросила — не выявлено ли в архивах связей дела Воронова А. М. с делом Потапова. Результат жду к концу февраля.
— Хорошо.
— Алексей. — Она посмотрела на меня. — Если связь выявится — это значит, что Воронов А. М. был частью схемы. Жертвой той же сети,
