нашёл — своё. Как Мишка нашёл транзисторы. Как Крюков нашёл чернозём. Как Антонина нашла коровник.
Каждый человек — ищет. Своё. То, от чего — загораются глаза, от чего — не хочется спать, от чего — мир становится не серым, а — цветным. Катя нашла — в десять лет. В фиолетовых чернилах.
Однажды — в декабре, перед сном — Катя подошла. Серьёзная. Заяц — под мышкой (без зайца — никуда).
— Папа.
— Да, Катюш.
— Папа, а ты… ты горд мной?
Горд. Слово, которое десятилетний ребёнок произносит с особой — тяжёлой — серьёзностью. Потому что для десятилетнего «горд мной» — это не комплимент. Это — подтверждение. Подтверждение, что ты — нужен. Что ты — важен. Что ты — на своём месте в этом огромном, непонятном мире.
— Горд, Катюш. Очень.
— Правда-правда?
— Правда-правда.
Она обняла меня. Крепко, всеми двадцатью восемью килограммами. Заяц — ткнулся мне в шею безухой головой.
— Папа, — прошептала она. — Я напишу ещё. Много. Целую книжку. С картинками. И подарю тебе. На день рождения. Только ты — не подсматривай. Ладно?
— Ладно.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Ушла — спать. С зайцем. Тетрадка «для стихов» — под подушкой (спала с ней — как Кузьмич с письмами Андрея в кармане, только вместо кармана — подушка).
Я сидел в кресле. Тишина. Ходики. За окном — снег. Валентина — на кухне, мыла посуду. Мишка — в комнате, паял (канифольный дым — привычный, как дым из трубы). Катя — спала, обняв зайца, с тетрадкой под подушкой.
Семья.
Моя семья. Которую — два года назад — не знал. Не помнил. Не любил — потому что нельзя любить то, чего не знаешь. А теперь — знал. Помнил. Любил.
Мишка — паял усилитель и командовал двенадцатью пацанами. Катя — писала стихи и победила на районном конкурсе. Валентина — стала директором школы и приструнила кочегара. Три человека — три пути — один дом.
И — я. Председатель. Попаданец. Отец. Муж. Человек, который знал будущее — и не мог его изменить. Но мог — вот это. Мог — быть дома. Мог — сказать «горд». Мог — пообещать не подсматривать. Мелочи? Нет. Не мелочи. Фундамент. Тот фундамент, на котором строятся не коровники — а люди.
В блокнот — не стал записывать. Не всё — для блокнота. Некоторые вещи — только для памяти. Для той памяти, которая не стирается — ни временем, ни инсультом, ни переносом из двадцать четвёртого года в семьдесят восьмой.
Катя — первое место. Стихи — про тракториста. Грамота — на стене. Заяц — безухий.
Всё — на месте.
Глава 20
Она пришла сама.
Это — главное. Не я вызвал, не я пригласил, не я назначил встречу. Она — пришла. Утром, в понедельник, в начале декабря. Без звонка, без предупреждения — как год назад, когда приходила с «сигналами». Только — не с сигналом.
Я сидел в кабинете, разбирал почту — обычную, бумажную, из тех конвертов, которые Люся раскладывала на столе стопкой каждое утро: район, область, Попов, Тараканов, подписка на «Сельскую жизнь». Рутина. И — стук в дверь. Не Люсин (Люся не стучала — заходила), не Крюковский (Крюков стучал дробью — быстро, нервно). Другой стук. Ровный, двойной, сухой. Нинин.
— Войдите.
Нина Степановна Козлова. Пятьдесят четыре года. Тридцать лет в партии. Каракулевый воротник. Строгий костюм — тёмно-серый, не тот, что в прошлом году, другой (или тот же — у Нины все костюмы выглядели одинаково, как форменная одежда). Значок «Ветеран труда» на лацкане. И — блокнот. В руке. Закрытый.
— Павел Васильевич.
— Нина Степановна. Садитесь. Чай?
— Нет. Спасибо. Я — ненадолго.
Она села. Прямо, как всегда — спина не касалась спинки стула. Блокнот — на коленях. Пальцы — на обложке. Но — не открывала.
Год.
Год назад — октябрь семьдесят девятого — в этом же кабинете, на этом же стуле, Нина сидела и молчала. После «сигнала», после Красного Знамени, после того как деревня — шепталась, а потом — забыла. «Год» — сказала она тогда. Год — без сигналов, без жалоб, без блокнота. Год — наблюдения. Год — молчания.
Год прошёл.
— Павел Васильевич, — сказала Нина. Голос — ровный, деловой. Без враждебности, без подчёркнутой официальности — ровный. Как у человека, который пришёл не воевать и не сдаваться, а — говорить. — Год прошёл.
— Прошёл, — согласился я.
— Я — наблюдала.
— Знаю.
Она посмотрела на меня. Чуть удивлённо — «знаю» от меня она, видимо, не ожидала. Хотя — должна была: два года в одном колхозе, в одном правлении, за одним столом президиума. Я знал, что Нина наблюдает, как знал, что Кузьмич подстригает усы по субботам, а Люся пьёт чай с тремя ложками сахара. Знал — потому что смотрел.
— Год, — повторила она. — Результат — вижу. Сто восемь процентов. Коровник. Подряд — на всех бригадах. Подсобные хозяйства — по постановлению ЦК. Олимпийские поставки. Проверка ОБХСС — чисто. Комиссия обкома — чисто.
Она перечисляла — сухо, точно, как зачитывала протокол. Каждый пункт — факт. Не оценка — факт. Нина не хвалила и не критиковала. Констатировала. Как Зинаида Фёдоровна — цифры. Как Крюков — урожайность. Факты. Без эмоций.
— Молодёжь — не уезжает, — продолжила она. — Впервые за десять лет. Радиокружок — двенадцать человек. Школьный огород — работает. Деревня — живёт. Не выживает — живёт. Это — факт.
Она замолчала. Пауза — длинная, тяжёлая. Я ждал. Не торопил — с Ниной торопить нельзя. Нина — человек, который формулирует мысли как документы: точно, окончательно, без черновиков. Если она замолчала — значит, формулирует. Главное.
— «Сигнал» — писать не буду, — сказала она.
Пять слов. Простые. Но — для Нины — как капитуляция. Нет — не капитуляция. Как — решение. Принятое не из слабости, не из страха — из логики. Результат — есть. Нарушения — есть (подряд, бартер, «серая зона» снабжения), но — результат перевешивает. Нина — тридцать лет в партии — умела считать не только идеологию, но и баланс. И баланс — в мою пользу.
— Спасибо, Нина Степановна, — сказал я.
— Не благодарите. Я — не подарок делаю. Я — решение принимаю. На основании фактов. Факты — в вашу пользу. Пока.
«Пока.» Моё любимое
