сейчас твоё имя назвать готов! — де Шоссо подался к д’Оссонвилю.
— Спокойно, Жорж, — придержал его дю Валь. — Монсеньор, зритель требует зрелищ. Вы же читали Ювенала: panem et circenses — хлеба и зрелищ! Хлеба у них и без нас хватает, так давайте устроим зрелище.
— Я бы с радостью, но как справедливо отметил граф д’Оссонвиль, в Лотарингии не привыкли разбрасываться рыцарскими званиями, поэтому мы готовы выставить только девятнадцать человек. Хотите больше? Ради бога, мы примем столько, сколько вы не побоитесь направить против нас. Хоть тридцать. Мы встретим вас.
Это прозвучало достаточно обидно. Свита дю Валя заворчала, но тут же угомонилась, ибо то, что дозволено герцогу, не подлежит осуждению, во всяком случае не теми, кто собрался в трактире.
— Я понял вас, монсеньор, — кивнул дю Валь. — Пусть будет девятнадцать. Теперь давайте решим вопрос по оружию. Предлагаю рыцарское копьё с тупым наконечником…
— Без копий, дю Валь, — отрицательно качнул головой Рене, — и без дестриэ.
— Монсеньор…
— Мы находимся в стеснённых обстоятельствах и не можем собрать сейчас нужное количество боевых коней, поэтому предлагаю провести пеший бугурт. Каждый выйдет в своих доспехах и со своим оружием. Мечи, секиры, булавы, клевцы. Бой проведём завтра на рассвете на поле перед южными воротами. Я попрошу епископа Меца о помощи, и тот направит людей, чтобы они очертили площадку шестьдесят на шестьдесят шагов. Этого будет достаточно.
Предложение герцога дю Валю не понравилось, он закусил губу, но был вынужден согласиться. На мой взгляд переговоры как таковые не требовались, Рене было достаточно составить условия на бумаге и отправить их противной стороне. Непонятно с какой целью он развёл этот шалман.
— Я восторгаюсь вашей проницательностью, монсеньор, — вздохнул дю Валь. — Что ж, осталось решить, кого назначить судьями.
— Это лишнее. Для наблюдения за тем, чтобы не нарушались правила, достаточно герольдов. Думаю, пять от нас и пять от вас будет достаточно. Чтобы понимать кто есть кто, мы повяжем на плечи белые ленты. А вместо судей выберем Королеву бугурта с широкими полномочиями. Если никто не возражает, я бы предложил на эту роль Маргариту…
Меня толкнули, причём, намеренно. Крупный мужчина, ростом и размахом плеч не уступающий Камышовому Жаку, дыхнул в лицо перегаром. Похоже, он искал свары, только не понимаю, почему со мной. Вокруг было человек пятьдесят, толкай не хочу. И это явно не заказ от дю Валя, потому что этого великовозрастного денди я видел в свите герцога Рене.
— Чё встал?
Он смотрел на меня взглядом лидийского боевого быка, хоть сейчас на корриду выставляй. Но я ни разу не тореро, и если решу его убить, то безо всяких выкрутасов.
— Можем выйти во двор и выяснить этот вопрос, — предложил я.
— Что?
— Ну не здесь же мы будем мечами махать. Слишком тесно.
— Смелый? — он ухватил меня за плечо, намеренно защемляя ткань вместе с кожей.
— Оставь его, Ла Гир.
К нам подошёл граф д’Оссонвиль и дружески похлопал здоровяка по спине.
— Ты же не хочешь, чтобы монсеньора Рене обвинили в нарушении слова?
— Чё? А этот здесь с какого боку?
— А с такого, что это тот самый бастард де Сенеген, которому герцог Анжуйский вручил свой меч. Если ты причинишь ему вред, то в этом обвинят монсеньора Рене и, боюсь, ему это не понравится.
Ла Гир фыркнул:
— Больно надо… Вред… Тут дунешь, рассыпется… Чёрт с ним… Эй, трактирщик, вина!
Прихрамывая, он двинулся к стойке. Я глянул ему в спину. Значит, это и есть тот самый знаменитый Ла Гир. Где тогда его солдаты? Вроде бы он должен был привести четыре тысячи пехотинцев. Разведка нас обманула? Или это дофин Карл отправил на помощь Рене одного лишь полководца в надежде, что его имя заставит бургундскую армию испугаться и отступить? Как он вообще тут оказался? Во время боя я его не видел.
Д’Оссонвиль вздохнул:
— Этьен всегда как переберёт становится чересчур раздражителен, и не дай бог на его пути встанет англичанин… — он посмотрел на меня с интересом. — А это, стало быть, ты открыл ворота замка Брен-сюр-Сей моим именем?
— Так получилось, — пожал я плечами.
— Хорошо получилось. Такого никогда прежде не было, ибо не по кодексу. Рыцарь не должен обманывать. Никого и никогда.
— А как же ложь во спасение?
— Pia fraus, благочестивый обман? — вскидывая руку в изящном жесте проговорил д’Оссонвиль. — Ты об этом, инквизитор? Или же псалм тридцать второй, стих семнадцатый: Ложь конь во спасение, во множестве же силы своея не спасётся… Это всё спорно, и опять же не по кодексу.
— Я не рыцарь, мне не обязательно соблюдать кодекс.
Д’Оссонвиль подмигнул:
— Открою тебе секрет, Сенеген: я тоже не всегда его соблюдаю. А уж про Ла Гира и говорить нечего. Если хочешь знать, он и в церковь-то не каждое воскресенье ходит. Сожги его, он этого достоин.
— Я не выношу приговоры, я их исполняю.
— Тогда не жги. Но если всё-таки захочешь сжечь, то предварительно замотай ему рот, иначе столько нового о себе узнаешь… И руки тоже свяжи. Кулаком он быка свалить может, сам видел…
Граф подмигнул мне и отправился к стойке вслед за Ла Гиром. Странная парочка: необразованный гасконец и утончённый лотарингец, и оба приверженцы герцога Рене. По каким принципам тот подбирает себе свиту?
Я вернулся к обсуждению условий предстоящего бугурта. Собственно, обсуждение уже закончилось. Трактирщик, млея от присутствия именитых гостей, выставил на стол несколько кувшинов дорогущего вина. После того, как всё закончится и мы, наконец, свалим отсюда, его трактир долгое время будет пользоваться популярностью у местного населения и приносить неплохой доход. Хозяин наверняка приколотит к стене над стойкой какую-нибудь тряпку, обзовёт её заплаткой от штанов монсеньора Рене, и посетители будут ей поклоняться. Так может мне потребовать с него дивиденды с будущей прибыли?
Впрочем, этим пускай занимается брат Стефан, в таких вещах он разбирается лучше, а моя задача — завтрашнее состязание. Дю Валь ушёл, а мы принялись обсуждать окончательный список участников. В него вошли представители всех известных фамилий, оказавшихся в плену у бургундцев: Ульрих Рибопьерр, Филипп фон Ингельхайм, Жан де Родмак, виконт Ла Невиль ан Бовуар, шевалье де Ла Вёв и конечно же сам Рене Анжуйский. Были и те, кто пленным не считался, а прибыл в Мец
