мотивы и методы.
Она выслушала. Спокойно, не перебивая, с тем ровным выражением лица, какое появлялось, когда ей объясняли очевидные вещи. Потом сказала, тем же тоном, только чуть короче:
— Один звонок. Десять минут. Если не совпадает, тогда забудь.
— Мир подделок и мир краж разные миры. Подделки требуют тихих и долгих действий, определенного уровня интеллекта. Ограбления проводятся грубо, быстро и на виду у всех. Люди, организующие многолетнюю схему с десятками полотен, не лезут через окно галереи ночью с монтировкой.
— Я не говорю, что одни и те же люди. Я говорю, что один звонок покажет, пересекаются ли покупатели. Если да, то это нить. Если нет, ты потеряешь всего десять минут.
Я открыл рот, чтобы сказать еще что-то, и остановился на полуслове. Аргумент, уже сложившийся в голове, рассыпался, не успев дойти до языка, потому что она права.
Всего один звонок. Десять минут. Никакого риска, минимальные затраты, потенциальная зацепка.
Простейшая арифметика расследования гласит, что если проверка занимает всего десять минут, а потенциальный результат намного больше, то надо проверить. Не обсуждай, не спорь, не строи теории. Проверяй.
Она смотрела на меня. Тот же ровный взгляд, бездонные карие глаза, без нажима и без ожидания. Просто смотрела и ждала, когда я приду к выводу, к которому она пришла тридцать секунд назад.
— Позвоню в понедельник, — сказал я.
— Хорошо.
Ни торжества. Ни тени улыбки. Ни малейшего намека на слова «я же говорила».
Она просто взяла пустую чашку со стола, пошла к раковине, открыла воду, помыла чашку, и поставила на сушилку. И пошла жить дальше в мире, где вопрос решен, закрыт и не требует обсуждения.
Вот что меня раздражало. Не ее правота, а кое-что другое.
Николь даже не заметила, что спор вообще состоялся. Для нее существовал один момент: «я сказала, все верно, теперь двигаемся дальше». Все промежуточное, возражения, аргументы, контраргументы, прошло мимо нее, как шум за окном, не относящийся к делу.
Пока я строил доводы и подбирал формулировки, она уже стояла у раковины и мыла чашку. Подумала один раз, точно и коротко.
И пошла дальше. Без остановки, без оглядки. Также, как бегала, три мили разминка, настоящая работа после шести. Также как стреляла, пять из пяти в десятку, без промаха и повторов.
Я доел яичницу. Отнес тарелку к раковине, где Николь домывала чашку.
— Ты всегда права, — сказал я.
Николь закрыла кран. Поставила чашку на сушилку. Вытерла руки белым, вафельным полотенцем, висящим на крючке у плиты. Повернулась.
— Не всегда, — сказала она. — Но когда права, не вижу смысла делать вид, что нет.
И ушла в комнату, к дивану и газете, к оставшимся двадцати страницам «Вашингтон Пост» с региональными новостями, криминальной хроникой и расписанием телепрограмм на воскресенье.
Прошла мимо меня, босая, в армейской футболке, с серебряной цепочкой с подковкой на шее. прошла и не обернулась, потому что разговор закончен, чашка вымыта и мир продолжается ровно с того места, где все началось.
Я остался у раковины с пустой тарелкой и полотенцем в руках. Вытер тарелку, поставил в шкаф. Налил себе еще кофе, горького, перестоявшего, крепкого, и сел за стол.
Из комнаты доносился шорох газетных страниц. Николь читала, подтянув ноги на диван, над плечом у нее горела лампа с желтым абажуром. За окном ночной Потомак, огни Росслина, послышался далекий гудок баржи.
В понедельник я все-таки позвоню в балтиморское отделение. Возьму список покупателей «Мидтаун Арт» и сравню со списком покупателей «Шоу Контемпорари».
Если пересечение есть это нить. Если нет то это всего десять потерянных минут.
Я отпил кофе. Горький, густой и пережженный. Но горячий. Этого достаточно.
Глава 24
Морг
Понедельник начался со звонка в балтиморское отделение.
Звонок действительно занял десять минут, как и обещал Николь. Агент Донован, мой знакомый, с хриплым ирландским голосом, перезвонил через двадцать минут с ответом.
Отправил список покупателей галереи «Мидтаун Арт» на Чарльз-стрит, пострадавшей от ограбления, восемнадцать фамилий, полученных от владельца. Я сверил с тем, что имел по делу Коула, имя бостонского галерейщика, адрес «Шоу Контемпорари», пять клиентов из заявления Коула, которых он называл по памяти как тоже покупавших у Шоу.
Ни одного совпадения. Разные списки, люди и миры, Николь оказалась неправа. Впервые на моей памяти.
Я набрал номер Фогги-Боттом, но трубку никто не снял, восемь утра, она уже на дежурстве, наверное стоит в коридоре какого-нибудь правительственного здания, рука на кобуре, глаза на двери.
Вечером расскажу. Ей полезно, подумал я, и тут же поймал себя на мелочности, недостойной взрослого человека.
Николь предложила проверку, это ничего не дало, потрачены десять минут, ровно столько, сколько она и говорила. Она все равно права в том, что стоило проверить.
Закрыл тему. Взял портфель и поехал на Юнион-стейшн.
Нью-йоркский городской морг на Первой авеню, 520, здание из бурого кирпича, построенное в начале века, с плоской крышей и решетками на окнах первого этажа. Район Бельвью, рядом одноименная больница, знаменитая на весь Нью-Йорк и не только психиатрическим отделением.
Запах в вестибюле формалин, хлорка и что-то под ними, глубже, сладковатое, от чего перехватывает горло на первом вдохе и к чему привыкаешь на третьем. Запах, общий для всех моргов мира, от Вашингтона до Нью-Йорка, от семьдесят второго до двадцать пятого года.
Дежурная на первом этаже, чернокожая женщина лет пятидесяти, в очках с цепочкой, за стеклянным окошком, посмотрела на удостоверение и позвонила наверх по внутреннему телефону. Через три минуты по лестнице спустился патологоанатом.
Доктор Эдвард Фишер, шестьдесят два года. Невысокий, сутулый, седые волосы зачесаны назад, лицо усталое, не от бессонницы, а от тридцати лет работы в помещении, куда людей привозят в горизонтальном положении.
Белый халат, мятый, с пятнами йода на манжете. Из нагрудного кармана торчит авторучка «Бик» и сложенный листок бумаги. Руки крупные, с короткими ногтями, руки человека, привыкшего работать скальпелем восемь часов в день.
— Специальный агент Митчелл? — Рукопожатие крепкое и сухое. — Фишер. Мне звонили из вашего нью-йоркского отделения. Дело Рейна.
— Спасибо, что приняли, доктор.
— Пойдемте ко мне. Здесь не лучшее место для разговоров.
Кабинет на втором этаже маленький, с одним окном на Первую авеню, заваленный бумагами. Стопки папок на столе, на полу, на подоконнике.
Металлический шкаф для документов, все четыре ящика полуоткрыты, из каждого торчат края картонных скоросшивателей. На стене медицинский плакат с изображением человеческого тела в разрезе, пожелтевший, приколотый
