к этому.
— Выйдите, Павел Олегович, — сказал он, разворачивая свои инструменты.
— Я останусь.
— Выйдите, — повторил он твёрже. — Здесь не место мужчинам. Я позову, когда будет нужно.
Я вышел в коридор и сел на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Из комнаты доносились приглушённые голоса, потом крик Елены — короткий, сдавленный. Я вцепился пальцами в колени и замер.
Время потеряло смысл. Я сидел в темноте, слушал, как стучит сердце, и считал удары. Сто, двести, триста. Крик повторился, потом ещё. Голос Маркова, спокойный, размеренный, потом снова крик.
Луков прибежал, когда я уже потерял счёт. Он опустился рядом, молча положил руку на плечо. Я не обернулся, не сказал ничего. Мы сидели так, два старых солдата, в темноте, слушая, как борется за жизнь новая душа.
Под утро крики стихли. Тишина стала такой густой, что я слышал, как потрескивает лучина в подсвечнике, оставленном кем-то в коридоре. Потом дверь открылась, и на пороге показался Марков. Лицо его было бледным, рубаха пропитана потом, но он улыбался.
— Сын, — сказал он. — Здоровый. Крикливый. Идите, примите.
Я встал, и ноги подкосились. Луков подхватил меня под локоть, и мы вошли в комнату. Елена лежала на кровати, бледная, измученная, но глаза её светились. На груди у неё, завёрнутый в льняную рубаху, подаренную Луковым, лежал маленький, сморщенный комочек. Он не кричал, только сопел, открывая и закрывая беззубый рот.
Я подошёл, опустился на колени у кровати. Елена протянула мне сына, и я взял его, чувствуя, как дрожат руки. Он был лёгким, невероятно лёгким, и тёплым. Маленькие пальцы сжались в кулачки, глаза, мутные, ещё не видящие, смотрели куда-то в потолок.
— Здравствуй, — сказал я. — Здравствуй, сын.
В комнату вошли Луков, Токеах, отец Пётр, Ван Линь, Виссенто. Они стояли у порога, молчали, и я видел в их глазах то, что не видел никогда, — надежду. Не на завтрашний день, не на урожай, не на мир с англичанами. Надежду на то, что всё, что мы строили, не исчезнет. Что у этого города есть будущее. Что у нас у всех есть будущее.
Крещение назначили на восьмой день. Отец Пётр хотел провести обряд в соборе, но Елена попросила дома — она ещё не оправилась, и выходить на холодный ноябрьский ветер было опасно. Священник согласился, хотя я видел, что ему хотелось торжественности.
В назначенный день в нашем доме собралось полгорода. Луков, Рогов, Обручев, Марков, Токеах, Ван Линь, дон Мигель, Виссенто — все, кто строил эту колонию, кто проливал за неё кровь, кто верил в неё. Елена, ещё бледная, но уже улыбающаяся, сидела в кресле с сыном на руках.
Отец Пётр облачился в ризу, зажёг свечи, и комната наполнилась тем особым светом, какой бывает только в церкви. Я стоял рядом с женой, смотрел на сына и думал о том, что в этой маленькой, сморщенной душе сейчас решается больше, чем в любых договорах и соглашениях.
— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, — голос отца Петра был торжественным, и каждое слово падало в тишину, как капля в стоячую воду.
Он трижды погрузил младенца в купель — в нашем доме пришлось приспособить для этого большую медную чашу, и Елена волновалась, не простудится ли сын. Но священник был неумолим. Мальчик, вынырнув из воды, закричал громко, отчаянно, и все в комнате заулыбались.
— Нарекается раб Божий Александр, — провозгласил отец Пётр.
Я выбрал это имя давно. Александр — в честь императора, который поверил в нас, когда никто не верил. Который прислал флот, когда мы стояли на краю гибели. Который дал нам шанс, а мы не упустили его. Но не только. Александр — имя, которое носили цари, полководцы, святые. Имя, которое означает «защитник». Я хотел, чтобы мой сын стал защитником всего, что мы построили.
После крещения Токеах вышел вперёд. Индеец был в своём лучшем одеянии — рубаха из оленьей кожи, расшитая бисером, на голове повязка с орлиными перьями. Он достал из-за пазухи то самое ожерелье, что показывал мне, и подошёл к Елене.
— Для твоего сына, — сказал он, надевая его на шею младенцу. Ожерелье было велико, и оно легло поверх пелёнок, закрывая почти всю грудь. — Пусть медведь даст ему силу. Пусть орёл — зоркость. Пусть волк — ум. А пусть… — он запнулся, подбирая слова, — пусть все народы этой земли будут ему братьями.
Он отступил, и я заметил, как дрогнули его плечи. Токеах, который никогда не показывал слабости, стоял сейчас перед нами, и глаза его блестели.
— Спасибо, брат, — сказал я.
Он кивнул и отошёл к окну, где уже стояли Луков и Рогов. Штабс-капитан, глядя на Токеаха, усмехнулся.
— А говорили, что индейцы детей не крестят. Ан нет, гляди-ка, и крестят, и ожерелья дарят.
— Это не ожерелье, — ответил Токеах. — Это душа.
Луков замолчал, и я видел, как он впервые за долгое время смотрит на индейца не как на союзника, а как на равного.
Пир, который устроили после крещения, не был похож на те, что мы праздновали раньше. Не было громких тостов, разгульных песен, плясок до утра. Люди сидели за столами, тихо говорили, улыбались. Елена, утомлённая, ушла в спальню, унося с собой сына, и я остался с гостями.
Обручев, хмельной от вина, а не от радости, подошёл ко мне.
— Павел Олегович, — сказал он, слегка покачиваясь. — Я тут подумал… Когда Александр подрастёт, мы ему паровоз построим. Самый лучший. Чтобы на нём по всей нашей дороге ездить можно было.
— По всей дороге? — переспросил я. — Ты до Новороссийска ещё рельсы не проложил.
— Проложу, — твёрдо сказал он. — И до Росса проложу. И дальше. Везде проложу. Чтобы он мог уехать куда захочет.
— Захочет ли он уезжать? — спросил я.
Обручев задумался, потом усмехнулся.
— Не знаю. Но пусть будет выбор.
Виссенто, сидевший в углу, поднял голову.
— В Мехико говорят, что у русских теперь есть наследник. — Он усмехнулся. — Якобы это делает колонию сильнее.
— А это так? — спросил дон Мигель.
— Думаю, да, — ответил мексиканец. — Пока у правителя нет сына, он думает только о себе. Когда появляется сын — начинает думать о будущем. А это меняет многое.
Я слушал их, смотрел на сына, спавшего в соседней комнате, и
