я почувствовал, как это смещение разливается по всему телу, наполняя его теплом.
Я встал из-за стола, обошёл его и взял её за руки. Она была холодной, несмотря на тёплый день.
— Срок? — спросил я.
— Марков говорит — начало апреля.
Я смотрел на неё и видел не только радость, но и тот страх, который она пыталась скрыть. Страх перед родами, перед тем, что может пойти не так, перед тем, что она не справится. В этом времени роды были лотереей, где каждый третий исход мог стать последним. Я знал это, и она знала.
— Всё будет хорошо, — сказал я и вложил в эти слова всю уверенность, какую смог собрать.
Она прижалась ко мне, и я чувствовал, как её тело постепенно перестаёт дрожать. Мы стояли так несколько минут, и я думал о том, что этот ребёнок — не просто продолжение рода. Он станет связующим звеном между двумя мирами: тем, который я помнил, и тем, который строил здесь. Кровная связь с этой землёй, которую я до сих пор, несмотря на все прожитые годы, считал чужой.
Весть о беременности разнеслась по городу быстрее, чем я ожидал. Елена рассказала только отцу Петру и Маркову, но к вечеру уже вся Ратуша знала, а к утру следующего дня — весь город. Луков, войдя в кабинет с утренним докладом, вместо привычного «здравия желаю» молча положил на стол свёрток, перевязанный бечёвкой.
— Что это? — спросил я.
— Бабка моя, царствие ей небесное, говорила, что младенцу для крепости нужна рубаха из льна, что первый снег перезимовал. — Он кашлянул, пряча глаза. — Тут набралось. Елена Ивановна сошьёт.
Я развернул свёрток. Тонкое полотно, мягкое, почти прозрачное на просвет. Лён, действительно, был необыкновенной выделки. Я поднял глаза на Лукова, но тот уже смотрел в окно, делая вид, что изучает погоду.
— Спасибо, Андрей Андреич.
— Пустое, — буркнул он. — Вы бы лучше распорядились, чтобы Маркову аптеку пополнили. У него там травы нужные, говорят, для родовспоможения.
— Уже распорядился.
— Ну и ладно.
Он вышел, а я остался сидеть, глядя на льняное полотно. Такие вещи не дарят просто так. Луков, прошедший две войны, видевший смерть столько раз, что перестал её бояться, нашёл в себе силы пойти к бабке за советом, найти ткань, завернуть, принести. Для него, для человека, который всю жизнь носил форму и не признавал сантиментов, это было больше, чем просто подарок.
Следующие дни прошли в хлопотах, которых я не ожидал. Елена, несмотря на мои уговоры, продолжала работать в школе — учила детей, проверяла тетради, готовила уроки. Я пытался убедить её отдохнуть, но она только отмахивалась.
— Если я сяду сложа руки, — говорила она, — то начну думать о том, что может случиться. А этого мне нельзя.
Марков, который стал захаживать к нам почти каждый день, сначала ворчал, но потом смирился. Он проверял давление, слушал сердцебиение, давал настойки и советы. Я ловил себя на том, что изучаю его лицо после каждого осмотра, пытаясь угадать, всё ли в порядке. Марков, заметив это однажды, усмехнулся.
— Павел Олегович, вы на меня так смотрите, будто я приговор выношу. Всё хорошо. Беременность идёт нормально.
— А что может пойти не так?
— Много чего, — честно ответил он. — Но я сделаю всё, что в моих силах. И вы не думайте о плохом. Женщина она здоровая, крепкая. Роды будут тяжёлые, но всё обойдётся.
Я кивнул, но тревога не уходила. Она поселилась где-то глубоко, под рёбрами, и жила там, напоминая о себе каждый раз, когда Елена, вернувшись из школы, опускалась на стул и бледнела, или когда, встав утром, долго не могла разогнуть спину.
Токеах пришёл через неделю после того, как новость разнеслась по городу. Индеец молча сел в кресло, долго смотрел на огонь в камине, потом вынул из-за пазухи свёрток из оленьей кожи.
— Это для твоего сына, — сказал он, разворачивая его.
На коже лежало ожерелье. Я взял его в руки, рассматривая. Медвежьи когти, отполированные до блеска, перемежались с кусочками бирюзы и странными резными фигурками из дерева. В центре висела небольшая костяная пластинка с вырезанным на ней медведем.
— Когти медведя, — сказал Токеах. — Мой дед убил этого зверя, когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас. Он говорил, что сила медведя переходит к тому, кто носит их. Я носил. Теперь будет носить твой сын.
— Токеах, это слишком ценная вещь…
— Не говори глупостей, — оборвал он. — Твой сын — сын моего брата. Мои воины будут защищать его, как защищали бы моего. А это — от духов.
Он встал, собираясь уходить, но у двери остановился.
— Я видел сон, — сказал он, не оборачиваясь. — Твой сын будет сильным. Он объединит наши народы так, как не смогли мы.
— Ты веришь в сны?
— Мои предки верили. И я верю.
Он вышел, а я остался сидеть, держа в руках ожерелье. Медвежьи когти были тяжёлыми, холодными, но когда я сжал их в ладони, они быстро нагрелись.
Ноябрь выдался дождливым. Небо затягивало серыми тучами, и дождь лил почти без перерыва, превращая улицы в грязные потоки, а мостовые — в скользкие ловушки. Елена почти не выходила из дома, и я был этому рад. Марков настаивал на покое, и она, наконец, послушалась.
Я старался проводить с ней как можно больше времени. Мы сидели в гостиной, она шила распашонки, я читал вслух — книги, которые привозили купцы из Европы, старые журналы, иногда просто свои записи о делах колонии. Она слушала, иногда задавала вопросы, иногда засыпала прямо с иголкой в руке, и я укрывал её пледом, осторожно вынимая шитьё.
В такие минуты я думал о том, как странно устроена жизнь. В той, прошлой жизни, у меня не было семьи. Я не искал её, не стремился к ней, считал, что это лишнее, что можно обойтись. А теперь сидел в деревянном доме на краю света, в тысячах вёрст от всего, что знал, и боялся одного — потерять то, что нашёл.
В начале декабря случилось то, чего я опасался больше всего. Елена проснулась ночью от боли, и когда я зажёг свечу, увидел кровь на простынях. Марков прибежал через пять минут, хотя жил на другом конце города. Он вошёл, спокойный, сосредоточенный, и я понял, что он готовился
