чиста, грех на душу не взяли, — дед вздохнул и тут же переключился на мою персону:
— А стрельбой, Федор, ты займешься сразу, по приезду в Рождествено, — он потрепал меня по волосам и подтолкнул к ступеням. — Ну, пошли.
Подъем был крутым, но быстрым. Буквально полчаса — и мы возле камня, к которому в свое прошлое посещение рудника и падение в трещину, я выбрался из ущелья.
— Дальше дорогу знаете? — спросил он старателей.
— Тут спуск короткий есть, — ответил Митроха, но, тут же добавил:
— Но дядька Ефим с одной рукой не пройдет, там по веревке спускаться надо.
— Давайте не будем изобретать велосипед, — я устало вздохнул. — Волчок, домой! Ищи дорогу.
Достал из мешочка на поясе кусочек сала, дал псу. Он взмахнул хвостом, не по-собачьи снизу вверх, не закрутил им, а как палкой — из стороны в сторону. И побежал. Мы шли за ним, благо, пес умный, останавливался, через заросли не ломился. Будто понимал, что людям за ним не угнаться. Глубокие промоины обходил и потом снова брал нужное направление. Видимо, впечатлений у всех было слишком много, первое время шли молча. Лишь Ефим изредка постанывал. Митрофан старался держаться поближе к нему, чтобы подхватить, если упадет. Я шел первым, не упуская из вида Волчка. Рукавишников, не глядя на нас, двигался ровным, размеренным шагом. Он молчал, но не хмурился. Лицо старика было сосредоточенным, но в то же время каким-то просветленным, что ли? Эх, все-таки жалко мне камень, сейчас бы видел его ауру и понимал его состояние. Иногда дед шевелил губами, будто мысленно проговаривал что-то. Я немного переживал за него. Он, конечно, крепкий старик, у него характер стальной, ум тоже ясный, но все же слишком уж непривычно долго молчит. Да и недавний приступ в тоннеле добавил беспокойства.
— А я ведь лисапед видал, — вдруг вспомнив мои слова, сообщил всем Митроха. — В Барнауле когда по прошлому году был. Мы с дядькой тогда намыли хорошо, сдали, и на базар в базарный день отправились. Так там два приказчика на лисапедке как раз в аккурат и ехали. Да так ладно крутили ногами, прям как солдаты на плацу — нога в ногу, одновременно.
— А потом что? — спросил я, чтобы только не молчать, да и хотелось отвлечь деда от его мыслей. Он за весь спуск — а мы уже прошли половину пути — не произнес ни слова.
— А потом повернули да и скрылись за углом. Но так же они быстро ехали, так споро! Я дядьке и говорю, мол, давай, Евим Иваныч, купим лисапед, не конь же, корму не просит, не устает, сядем на него и — вжик! Куда надо — доехали. Хоть пять верст, хоть десять, а хоть и все сто!
— Дурень, — в голосе Ефима, не смотря на суровый тон, слышалась любовь к племяннику. — Хоть пять верст, хоть пятьдесят, а крутить-то ты своими ногами будешь. Ты видел, как люди смеялись? Это в городе привыкли, там и не такое увидишь, а все равно косились да посмеивались. А у нас, в нашей Потеряевке, представь, куда мы поедем? В Чарышское? Так там старики суровые, сведут к атаману, да еще плетюганов всыпят, чтоб не позорили.
— Жалко, — Митроха вздохнул. — А я прям с тех пор, как глаза закрою, так этот лисапед вижу. Так охота!
— Охота — она хуже неволи, — первый раз за всю дорогу подал голос дед. — Если живыми до рудничного поселка доберемся, я тебе в Потеряевку пришлю велосипед. А ты, Ефим, о чем мечтаешь?
— Живым дойти до дома. И под землю больше никогда не лезть. Еще о золоте мечтаю не думать.
— Так мечты исполнимые, — дед усмехнулся. — Кто тебе мешает, кроме тебя самого?
— Нутро у меня больное, — со вздохом ответил старатель. — Золотом больное. Не могу удержаться. Пробовал бросить, в земледельцы податься, а все не могу. Как глаза закрою, так блеск вижу. Вот прямо болеть начинаю, если дома останусь в сезон. А там порой намоешь песка, да еще пару самородков попадется, пусть даже с булавочную головку, а радость такая, будто меня Господь Бог поцеловал!
— Скоро солнце за горы зайдет, — напомнил я спутникам. — Если делать ночевку, то надо сейчас, пока хворосту наберем, костер разожжем. Да и на ужин хоть что-то сообразить надо.
Рукавишников достал из заплечного мешка факел, но поджигать не стал, света еще было достаточно. Он сомневался, стоит ли продолжать путь или остановиться на ночевку. С одной стороны идти в темноте по горам опасно, а с другой Ефим еле шел. Он и про свою страсть-то рассказывал, задыхаясь через слово.
Остановились перевести дыхание, и я во время рассказа Ефима, смотрел ему в лицо. Оно было таким же, какие я видел в свои редкие посещения залов игорных автоматов, у игроманов. Азарт игрока: а вдруг пофартит, а вдруг получится? И каждая выигранная копейка сразу же заслоняла собой все просаженные до выигрыша деньги, потерянное время, потраченные силы и здоровье. У Ефима то же самое. Промывать песок в ледяной воде ради нескольких десятков граммов золота — удовольствие сомнительное. Но главное здесь, скорее, надежда: а вдруг попадет самородок, да такой большой, что окупит сразу все. Но даже если он добудет самородок хоть в кулак, хоть в конскую голову, богатым все равно не станет. Такие как правило очень быстро спускают все, золото у них утекает сквозь пальцы, и только для того, чтобы снова почувствовать азарт…
Какое-то время шли молча. День выдался сложным — это если мягко сказать.
— Иван Васильевич, вы вот когда дела ведете, да сделки прибыльные заключаете, разве не то же мандраж чувствуете? — вдруг спросил Ефим.
— Ефим, если бы был азартным, или, как ты говоришь, мандражировал от сделок, я бы давно в трубу вылетел. В моих делах расчет точный, как у строителя. Чуть ошибку допустил, все здание завалится. Для меня, Ефимка, азарт — роскошь непозволительная, — и он расхохотался, громко, даже оглушительно, своим знаменитым басом.
Волчок тут же встал в стойку и зарычал, но смотрел он не на деда, а в сторону группы деревьев, темнеющих ниже по склону.
— Барин! — послышался крик.
— Иван Васильевич! — второй.
И тут же третий, очень узнаваемым голосом:
— Господин Рукавишников, отец родной, живы!
— Анисим⁈ — воскликнул Рукавишников. — Вот дотошный, и здесь меня нашел! Умереть не даст, в гробу разбудит!
И снова расхохотался — громоподбно, во всю мощь.
Из-за группы деревьев выбежал Анисим. Пробковый шлем сбился на бок, козырьки теперь торчали над ушами, делая его похожим на грустного слоника.
