Лицо его было грязным, видно, что размазывал слезы. Френч, видимо, снова будет штопать — один карман был оторван, пуговиц не хватало, некоторые болтались на нитках. Он добежал до нас, подскочил к моему деду и, продолжая прижимать к груди саквояж, уткнулся ему в грудь лицом.
— Отец родной… Иван Васильевич… господин Рукавишников… — запричитал он. — А я верил, верил, что вы живы! Кому ж я тогда пироги весь вечер пек⁈
Он раскрыл саквояж и, как фокусник из шляпы, выудил оттуда серебряное блюдо с пирогами. Одно неуловимое движение — и он держит его на весу перед нами, слегка склонившись в поклоне.
Тут даже удвиляться было некогда, пироги пахли мясом и рыбой.
— Анисим, куда, окоянный! — я узнал голос Григория. — Господин Рукавишников мне за тебя коня обещал!
— И корову, — счастливо улыбаясь, добавил Анисим. — я помню, помню…
Следом подошел Зверев, за ним еще несколько человек — казаки, старатели, рудничные рабочие.
— Домой. Домой, — с набитым ртом сказал Рукавишников и, махнув пирогом в сторону деревьев, из-за которых появились «спасатели», пошел первым.
Я скормил пирог Волчку, второй жевал сам. Всякое в жизни бывало, но этот пирог — мне, кстати, достался кусок с рыбой — показался самой вкусной едой на свете.
Когда уже подходили к рудничному поселку, дед слегка наклонился к о мне и прошептал:
— Ну что, внучек, проиграл рубль-то? Говорил же я, посуда у него в саквояже!
— Так ты, дед, разве не сам с собой спорил? — я сделал удивленное лицо и посмотрел на него наивным взглядом.
Он рассмеялся, обнял меня, так и шел рядом до самого поселка. Возле входа в старые штольни остановился. Горели костры, сновали люди, вытаскивая волокуши с камнями и щебнем.
— Что здесь? — спросил дед.
— Да вот пороха бы заложить, да побоялись, крепи обвалим, — сообщил Зверев. — Вот и раскапываем.
— Это с утра что ли? — дед нахмурился, но я видел по его глазам, что такая забота ему приятна.
гаркнул во все горло:
— Работы сворачивай, нашлись мы! — и повернувшись к Анисиму, распорядился:
— Всем водки и ужин за мой счет. Еще по два рубля выдай каждому, кто копал здесь.
Ответом был дружный гул голосов и стук лопат и кирок. Лишь Анисим пробурчал себе под нос:
— Расточительно, очень расточительно.
К дому подошли уже совсем по темноте. Банные процедуры отложили назавтра, смыв с себя большую грязь водой, которую натаскали от ручья. Я натянул свежую рубаху, порты, сапоги надевать не стал. Сгреб грязную одежду и хотел бросить в костер, но Анисим отобрал у меня ворох одежды, проворчав:
— Отстираю, заштопаю. Мало ли когда пригодится.
Я прошел в конторский дом. Сел на лавку, прислонился к стене и закрыл глаза. Рукавишников тихо переговаривался со Зверевым, обсуждали мое будущее.
— Иван Васильевич, вы же понимаете, что случись что, дай Бог вам здоровья, мое опекунство мало поможет Федору, — выговаривал Рукавишникову Дмитрий Иванович. — Барнаул все-таки город небольшой, провинциальный. И отсюда ничего для юноши я не смогу сделать. Ему учиться дальше надо, это в Томск ехать.
— Нет, хватит с меня Томска, — отрезал дед. — А так дело говоришь. Ему через месяц пятнадцать стукнет. По любым меркам зелен. А если умру я, так ему копейки не достанется. Мало того, что мать его не венчана, так она еще и не крещеная.
— Это как так? — удивился Зверев.
— Да вот так, — Рукавишников тяжело вздохнул. — Специально людей нанимал, здесь весь Алтай прошерстили. Не записана ни в каких церковно-приходских книгах. Записи, о том, что крещена она в православную веру, кто ее отец и мать, кто крестные — нет такой.
— Так может она, как все каменщики, записана в инородцы? — предположил Зверев.
Каменщики — так называли старообрядцев-беспоповцев, которые жили на территории, спорной между Российской и Китайской империями. Китайцы считали каменщиков своими поддаными и подати они платили китайскому богдыхану. Но по Чугучакскому договору спорные земли вместе с населением перешли к российской Империи. И тут снова юридический казус: население стало считаться почему-то китайским и записывалось в церквях и при переписи тысяча восемьсот шестьдесят третьего года как инородцы.
«Интересное предположение». — подумал я, почему-то вдруг вспомнив Джа-ламу.
— В двоеданцах Анна тоже не числится, проверяли, — вздохнул Рукавишников. — Уже всю голову сломал, не знаю. Что делать. Так-то признать — признал, завещание на него оформил, но ты же, Дмитрий Иванович, мою родню? Крючкотвор на крючкотворе. Да и положение у них серьезное. Один мой брат — Константин Васильевич — чего стоит. Все-таки московский городской голова, к самому Государю Императору вхож. Да и дети младшие просто так выгодный кусок не упустят. Эх, после того, как с Владимиром дров наломал, решив женить по своему выбору парня, так с остальными поостерегся. Когда дочка выбрала Набокова в мужья, даже спорить не стал. Владимир Дмитриевич показался мне со всех сторон хорошим человеком, жаль, не знал тогда, что он с масонами путается. А так он юрист, хороший юрист, профессор даже, и уж как лишить Федю наследства, точно найдет. У меня один выход остается, пока жив, ввести Федора во все дела, передать все связи — и коммерческие, и житейские. Ввести в общество, одним словом. И все имущество на него переписать.
— Как-то вы резко приняли решение, — поостерег его Зверев. — Не торопитесь? Сами-то с чем останетесь?
— С чем, спрашиваешь? — услышал скрип стула, стук падающей трости, которую Рукавишников в руки схватил, сразу, как вошел в конторский дом. — С тем, что сегодня открылось мне… — он помолчал. — Видел я Беловодье. Своими глазами видел страну желанную. И такой свет мне на душу пролился, такое умиротворение снизошло, что все сразу ясным стало. Что деньги, что имущество? Люди там скромно живут, но счастливые, как в раю. И греха у них нет. И души легкие… — Рукавишников замолчал, пару раз стукнул тростью о пол. — И так же мне больно стало, что за грехи наши живем здесь, как волки, грыземся за каждую копейку… Знаешь, не Федор бы, так и вовсе в скит ушел…
— Рановато, Иван Васильевич, — я услышал в голосе Зверева усмешку, видно «уход в скит» был частой темой их разговоров. — Как вы правильно заметили, если бы не Федор.
— Вот и не знаю. Как решить вопрос. Федька, спишь? — окликнул меня Рукавишников.
— Нет, не сплю. Внимательно слушаю, — ответил ему. — Все-таки моя судьба решается.
— Так глаза открой, посмотри мне в лицо, да скажи, что сам думаешь? — произнес дед же сердясь.
Я встал, сел к столу напротив деда и, посмотрев ему в лицо, прямо сказал:
— Про усыновление не думали?..
По
