до рези в глазах, перепроверил каждую цифру. Дважды.
Взгляд его уперся в кнопку передачи — крошечное алое пятно на фоне безликой серой панели. Она выглядела почти невинно, если не знать истинной сути протокола «Омега». Пятнадцать минут превращения человека в свирепого зверя. Пятнадцать минут неуправляемого безумия, финальным аккордом которого станет смерть.
«Я предаю их всех. Я убиваю его здесь, под самым носом у Койн», — промелькнуло в его сознании.
Но страх за собственную жизнь, подкрепленный весом президентского приказа, не оставил места для колебаний. Он нажал на кнопку.
Смертоносная волна сорвалась в эфир. Невидимый и беззвучный импульс стремительно понесся по кабельным шахтам и коридорам Тринадцатого. Радиоволна на частоте 2847.3 МГц несла в себе ту самую последовательность, которую хирурги Капитолия вживили в подсознание Пита Мелларка сорок семь дней назад.
Сигнал миновал посты бдительной охраны, просочился сквозь тяжелые бронированные двери и бесшумно ворвался в жилой сектор.
В комнате под номером 127 Пит Мелларк забылся сном на койке Китнисс Эвердин. Его голова доверчиво покоилась на её плече, ладонь всё еще сжимала её руку. А её вторая рука — та, что всегда была настороже, — продолжала сжимать рукоять ножа, спрятанного под подушкой.
Сигнал настиг свою цель.
Глава 33
08:45. Жилой отсек Китнисс, Тринадцатый дистрикт.
В комнате царила тишина. Привычный фон подземной жизни: мерное дыхание вентиляции, далекое эхо шагов в бетонных пролетах и едва уловимый гул ламп за стеной. Но здесь, внутри, всё казалось почти умиротворенным.
Свет был приглушен. Единственная настольная лампа разливала ровное золотистое сияние — редкий островок тепла в мире, где каждый угол освещен стерильным, режущим глаза белым светом, напоминающим об операционных.
Китнисс не спала.
Она лежала на боку, не отрывая взгляда от Пита. Спящим он казался непривычно спокойным. Веки расслаблены, губы чуть приоткрыты, дыхание — глубокое и мерное. Его грудь медленно поднималась и опускалась, и в этом ритме была какая-то обманчивая безмятежность.
Таким она помнила его еще до Жатвы. До того, как мир превратился в арену. Мальчик из пекарни, который никогда не искал врагов и не мерил жизнь шагами по полю боя. Тот, кто рисовал закаты на клочках салфеток в обеденный перерыв и мог уснуть, не опасаясь, что сны станут реальностью.
Она смотрела на него и мучительно гадала: когда именно эта изнуряющая усталость пропитала его насквозь, став заметной даже во сне? Или это она сама разучилась видеть покой там, где теперь видела лишь временную передышку перед бурей?
Одна её рука лежала в его ладони. Тёплая. Его пальцы были расслаблены, но сжимали её крепко, на уровне инстинкта — словно он боялся, что стоит ему ослабить хватку, и она растворится в сером тумане.
Другая её рука оставалась под подушкой. На ледяной рукояти ножа.
Она не убирала её. Так и замерла: одна рука в тепле и нежности, другая — на стали.
«Настоящий или ненастоящий?» Эти слова стали их тайным шифром, якорем, за который они цеплялись, проверяя реальность на прочность. После возвращения из Капитолия она спрашивала его десятки раз. Иногда он отвечал мгновенно. Иногда долго молчал, словно мучительно собирая себя по осколкам, прежде чем произнести ответ.
Но он всегда отвечал.
А что, если наступит день, когда ответом будет тишина? Или, что еще страшнее — движение, лишенное человечности? «Не думай об этом», — приказала она себе, но мысли были сильнее.
Всего несколько часов назад он открыл ей правду. Рассказал о бомбе, заложенной в его разум, о протоколе «Омега». О тех пятнадцати минутах, когда по приказу Сноу он превратится в орудие убийства, а затем его сердце просто разорвется. И о том, что воля его в этот момент будет бессильна.
«Ты должна быть готова», — предупредил он. Она до сих пор не понимала, что это значит. Быть готовой к чему? Увидеть, как он становится монстром? Или к тому, чтобы самой стать его палачом?
Её взгляд переместился на стол. В неверном свете лампы лежал кристалл памяти — почти невесомый, прозрачный осколок прошлого. Тот самый, что она забрала из архивов.
Интервью перед их первыми Играми.
Она смотрела его вчера, запершись в этой комнате. На стене возник образ шестнадцатилетнего мальчика. Он нервничал, но старался держаться достойно. Цезарь Фликерман задал вопрос о девушке, оставшейся дома. И Пит ответил: «Она пришла сюда со мной».
Китнисс помнила, как сидела тогда, слушая его, и внутри кипела от ярости. Она была уверена: это игра. Манипуляция чувствами ради спонсорских подарков. Она ненавидела его за то, что он выставил её чувства на торги.
Теперь она знала: в ту минуту он говорил правду. Чистую, звенящую правду. И в этом заключалась самая жестокая ирония: правда оказалась куда страшнее и сложнее, чем любая игра.
Китнисс всматривалась в спящего Пита, пытаясь осознать невозможный парадокс, в котором они оказались. Тот юноша, которого она знала когда-то, был готов отдать за неё жизнь. Этот мужчина, лежащий перед ней, мог её жизни лишить. Две грани одной души. Один и тот же человек. Она не находила ответа на вопрос, как в одном сердце может уживаться столь разное, но знала: всё это — правда. Обе его ипостаси существовали одновременно, переплетаясь в неразрывный узел.
И всё же она сделала свой выбор. Остаться здесь. Быть рядом, вопреки леденящему страху. Несмотря на то, что рука под подушкой больше никогда не будет просто рукой — теперь это была последняя черта, хрупкая межа между бытием и небытием. Его и её собственным.
Почти не дыша, чтобы не потревожить его сон, Китнисс придвинулась ближе. Она осторожно опустила голову на его плечо, ощущая живое тепло сквозь тонкую ткань, и вслушалась в мерный ритм его дыхания. Спокойный. Убаюкивающий.
В голове теснились робкие надежды. Может быть, судьба их помилует. Может быть, Сноу не решится. Может быть, Аврелия совершит чудо.Может быть…
Пит вздрогнул. Сперва это было лишь мимолетное движение, словно отголосок дурного сна. Китнисс знала этот жест — она видела его сотни раз в холодных стенах их убежища. Но следом пришла новая судорога, куда более мощная. Его тело одеревенело. Напряжение возникло не плавно, а вспыхнуло мгновенно, будто в него вогнали раскаленную иглу.
Китнисс распахнула глаза. Что-то изменилось. Воздух в комнате будто наэлектризовался. Она приподнялась, заглядывая ему в лицо — от прежней безмятежности не осталось и следа. Челюсти плотно сомкнулись, на шее пугающе вздулись вены. Веки лихорадочно дрожали, но глаза оставались закрытыми.
— Пит? — позвала она,
