как совершится предательство. Меньше издержек. Что до этих троих, которых упустил Журба, то еще, как говорится, не вечер. Хотя за окном и глубокая ночь. К тому же поиграть – это всегда бодрит. И чем рискованней игра, тем веселее.
Зазвонил телефон.
Павел Андреевич протянул руку, взял со стола плоскую черную коробочку, с отвращением ткнул пальцем в светящийся разноцветным экран, поднес телефон к уху.
– Кожевников на связи.
– Это Журба, Павел Андреевич.
– Я слушаю тебя, – ласково сказал он.
– Мне трудно об этом говорить, Павел Андреевич, но они ускользнули.
– Что значит ускользнули? Ты хочешь сказать, что вы их упустили?!
– Можно сказать и так.
– Не можно, а нужно.
– Павел Андреевич, это непостижимое стечение обстоятельств, поверьте. Они ушли каким-то чудом.
– Непостижимое? Надо же, слова какие тебе известны. Ладно, ты где сейчас?
– На выезде из города. Рядом с лесом Горькая Вода.
– Так они в лес ушли, что ли?
– Ну… – в голосе Журбы слышались неуверенные и даже растерянные нотки. – Я же говорю, какая-то мистическая история. Не зря люди про этот лес всякое рассказывают. Раньше не верил, а теперь… Они в лес на машине въехали. И эта машина вместе с ними исчезла. А там ведь дорог нет асфальтированных. И не асфальтированных тоже. То есть, не в этой части леса. Только тропа. Пусть и довольно широкая, но тропа. Вот они сначала по этой тропе, а потом… Мы следы нашли. От колес. И следы эти обрываются прямо на поляне. Там поляна есть такая, с двумя дубами по краям. Так вот, точно между дубами этими следы и обрываются, – он умолк.
– Что значит – обрываются? – спросил Павел Андреевич. Он прекрасно знал, что это значит, но следовало поддерживать разговор в определенном русле.
– Даже не знаю, как сказать…
– Говори, как есть. И перестань мямлить уже! Что с тобой?
– Слушаюсь, – голос Журбы немного окреп. – Прошу прощения. Это похоже на то, как будто машина взлетела или растворилась в воздухе. Никогда ничего подобного не видел. Хотя видел я всякое. Чертовщина самая натуральная, иначе не скажешь.
«Никакой чертовщины, – подумал Кожевников, – но тебе об этом знать совершенно не обязательно».
– Понятно, – сказал в трубку. – Сколько с тобой человек?
– Пятеро, включая меня.
– Все участвовали в погоне и видели эти следы?
– Да.
– Возвращайтесь. Мне нужен подробный доклад и показания всех твоих шлимазлов.
– Может, завтра с утра, Павел Андреевич?
Ого, неужто почуял что-то?
– А что так? – вкрадчиво осведомился он. – Устал, что ли?
– Никак нет. Просто… утро вечера мудренее, как говорят.
– Говорят, в Москве кур доят, а коровы яйца несут, – вспомнил он старую поговорку. – Ничего, это ненадолго, потом по домам поедете. Все, жду вас через двадцать минут.
Он отключился, положил трубку на стол, посмотрел на часы и громко сказал:
– Войдите!
Двери распахнулись и в кабинет вошли шестеро. Пятеро мужчин-вампиров (разного возраста, но выглядящие почти одинаково) и девушка. Почти девочка. Новообращенная Богдана. Вошли, расселись вокруг стола, выжидательно глядя на него яркими разноцветными глазами, в которых плавал отраженный электрический свет люстры.
– Здравствуйте, партнеры, – сказал он. – Как настроение?
– И ты здравствуй, партнер. Не радужное, – сказал тот, кого звали Виктором, старший в этой жутковатой команде. Впрочем, жутковатой для кого угодно, но только не для Кожевникова. Он давно привык.
– Здравствуйте, дядя Паша, – сказала Богдана. Улыбнулась, блеснув клыками, и быстро, по-змеиному, облизнулась. – У меня – отличное!
– Ни о чем не жалеешь? – улыбнулся он в ответ.
– Что вы! – абсолютно искренне воскликнула она. – Спасибо вам! Это… это не передать никакими словами. Я даже мечтать не могла, что такое возможно!
– Хорошо, – кивнул он. – Я рад.
Он действительно был рад, удачно получилось.
Обращение Богданы было запланировано заранее. Последние шесть лет девочка росла, можно сказать, на его глазах, поскольку ее отец Николай Король и мать Стефания выступали младшими партнерами в его коллекционно-антикварном бизнесе. Так что в их доме он бывал неоднократно. Да и к себе приглашал. Тщательно приготовившись, разумеется (не все стоило показывать людям, даже знающим толк в предметах старины, в этом доме, отнюдь не все). Друзьями не стали – какие могут быть друзья у того, кто больше трех тысяч лет топчет эту грешную землю? Но на девочку Богдану он внимание обратил сразу. По своей нервной организации и чертам характера (резкая смена настроений на фоне романтическо-фантастических воззрений и любви к соответствующей литературе и кино в сочетании с хорошо воспитанным крайним эгоизмом и властолюбием) девочка идеально подходила для того, чтобы стать вампиром. И не просто вампиром, а вампиром непримиримым. Такие вещи он чуял сразу, этот опыт был сродни тому, который позволил ему проинтуичить провал Журбы до того, как провал случился.
И тут вопрос вставал исключительно остро.
Поскольку время открытия врат приближалась, а вот непримиримых – тех, кто готов был ходить на ту сторону ради крови и древнего права, было мало. Не то чтобы совсем край, но – впритык. Тут срабатывали сразу два фактора. Первый – все больше непримиримых вампиров в силу различных причин (мода, опасение перед расплодившимся и добившемся большого технического превосходства человечеством) переходили на сторону новых и отказывались от человеческой крови как таковой (следовательно, и резона охотиться за чертой раз в сто двадцать лет у них не было никакого). И второй – растущее количество самих «бессмертных». Сорок восемь человек по всему миру – это очень много. И всем нужна кровь, которую могут доставить только непримиримые.
Жесточайшая конкуренция. Так это всегда называлось. Не позаботишься о себе сам, никто о тебе не позаботится.
Но мало выбрать подходящего кандидатана роль непримиримого. Нужно еще, чтобы сами непримиримые одобрили кандидата-человека, и тот добровольно согласился принять обращение. А это случалось крайне редко, поскольку вампиры, вопреки сказкам, мифам и легендам, не любили обращать людей, предпочитали продолжать род естественным путем.
И в довесок ко всему он с трудом мог признаться себе в том, что колеблется и по абсолютно человеческим, скажем так, соображениям. Да, именно так, человеческим. Все-таки это были его партнеры, они любили друг друга и свою дочь, что было заметно. Он и сам, глядя на Богдану, часто
