пол, привалившись спиной к холодному металлу консоли, и позволил векам сомкнуться.
— Лин, — произнес он в микрофон. Его голос звучал хрипло, чуждо, словно принадлежал не ему, а какому-то механизму. — Пульт под контролем. Можешь подключаться к системе.
Ответ Лин был полон такого облегчения, что в нем почти физически ощущались слезы:
—Уже в пути.
Голос Джоанны отозвался иначе — в нем слышалась острая, колючая тревога:
— Ты цел, пирожочек?
— Царапина.
— Врешь.
— Совсем немного.
Пит открыл глаза и окинул взглядом пультовую: тела, распластанные в неестественных позах, пятна крови на полу, изуродованное пулями оборудование. Четырнадцать жизней, оборванных за сорок семь секунд. Обыденная рабочая рутина.
Именно это пугало его сильнее, чем само сражение.
Он поднял руку и тупо уставился на ладонь. Своя кровь смешалась с чужой в единый багровый узор, который уже невозможно было разделить. Пальцы начали мелко, едва заметно дрожать — адреналин стремительно испарялся, уступая место нахлынувшей боли.
Скоро здесь будут все. Лин займет место за консолью, окончательно деактивирует оставшиеся поды и передаст обновленные карты Боггсу. Джоанна будет яростно ругаться, накладывая повязку на его плечо. Китнисс будет просто молчать, глядя на него тем самым особенным взглядом, от которого не скрыться.
А он так и будет сидеть среди мертвецов, размышляя о том, как пугающе легко ему всё это далось. Как привычно.
«Монстр», — прошептал в голове знакомый, почти родной голос. — «Ты стал именно тем, кем они так долго пытались тебя сделать».
Может быть. Но остается ли монстр монстром, если ценой своего падения он спасает две тысячи душ?
Пит не знал ответа. И не был уверен, что действительно хочет его услышать.
***
Лин работала в сосредоточенном безмолвии. Ее пальцы порхали над клавиатурой с той уверенной быстротой, что свойственна лишь истинным мастерам: она почти не смотрела на монитор, вводя строки кода и переключая протоколы. Желтые маркеры на карте гасли один за другим, словно звезды, растворяющиеся в лучах рассвета.
— Сто двадцать три пода деактивированы, — доложила она, не отрываясь от консоли. — Сектор семь, сектор восемь, часть девятого... Еще пятьдесят один... сорок... двадцать...
Она на мгновение замерла, вглядываясь в финальные строки отчета.
— Готово. Сто семьдесят четыре ловушки. Все объекты в радиусе действия этого центра управления обезврежены.
Китнисс стояла у проема, который еще недавно был окном. Сквозь щербатый остов рамы она смотрела вниз, на улицу. Там, в блеклом мареве полудня, началось движение. В город входила армия Тринадцатого дистрикта.
Бесконечный серый поток — ровные ряды пехоты, тяжелая техника, угловатые корпуса медицинских транспортов — вливался в Капитолий по артериям дорог, которые еще на рассвете были смертельными ловушками. Солдаты шли открыто, в полный рост, больше не вжимаясь в стены и не ожидая удара из-за каждого угла. Поды безмолвствовали. Мины не детонировали. Автоматические турели застыли, превратившись в бесполезное железо.
Весь этот механизм замер лишь потому, что пятеро — теперь уже только пятеро — первыми проложили здесь путь.
— «Молот», я — «Феникс», — голос Джоанны, зазвучавший в эфире, казался непривычно официальным и сухим. — Сектор семь зачищен. Подтверждаю полную деактивацию всех ловушек в зоне ответственности.
Ответ Боггса пришел незамедлительно. В его усталом голосе промелькнула редкая для этой войны нота — нечто, отдаленно напоминающее надежду.
— Принял тебя, «Феникс». Работа выполнена безупречно. Начинаем полномасштабное продвижение по вашему маршруту.
— Передаем уточненные координаты минных полей. Лин, отправляй.
— Ушло.
Короткий щелчок ознаменовал конец связи.
***
Джоанна примостилась на перевёрнутом ящике, сосредоточенно приводя в порядок свой топор. Движения были методичными, заученными до автоматизма: мерный звук стали о ткань — вжик, вжик, вжик — разрезал тишину пультовой. Чёрная кровь муттов давно успела запечься и превратиться в сухую корку, но Джоанна продолжала чистить лезвие. Ей жизненно необходимо было занять чем-то руки.
В углу, привалившись к щербатой стене, сидел Пит. Его веки были плотно сомкнуты, а лицо казалось пугающе бледным и осунувшимся. Плечо, которое Джоанна перевязала в первую очередь, едва они вошли, выглядело тяжёлым узлом окровавленных бинтов. Марля уже потемнела от влаги, но, по крайней мере, рана больше не пульсировала открытой кровью.
— Две тысячи человек, — негромко произнесла Лин, обессиленно откидываясь на спинку операторского кресла. — Они пройдут этот сектор, и ни один под не сработает.
— Двое погибших, — отозвался Коул.
Он стоял у стены, скованно скрестив руки на груди и не поднимая взгляда от пола. В его кармане тяжёлым грузом лежали два металлических жетона: Марек и Данна.
На пультовую снова навалилось молчание. Лин с трудом сглотнула, прежде чем задать вопрос, который вибрировал в воздухе:
— Это... это стоило того, ведь так?
Никто не поспешил с ответом.
Китнисс отошла от окна и медленно обвела взглядом комнату. Она смотрела на Коула, чьё лицо превратилось в неподвижную маску скорби. На Лин — молодую, объятую ужасом девушку, отчаянно ищущую оправдание трагедии, которого просто не существовало. На Джоанну — та даже не подняла головы, лишь топор продолжал свою монотонную песню: вжик-вжик-вжик. И на Пита — он казался почти призраком, и лишь едва заметное движение грудной клетки подтверждало, что жизнь в нём ещё теплится.
Стоило ли?
Двое мёртвых. Две тысячи живых. Математика войны — сухая, жестокая и неумолимая. Один к тысяче. По любым военным канонам — блестящий размен.
Но Марек никогда не был просто цифрой в уравнении. Марек — это карие глаза и тот самый лающий смех; это двенадцать лет, пройденных плечом к плечу с Коулом. Это чьё-то ожидание дома: жены, детей или старой матери.
И Данна не была единицей. Она была девочкой из подземных бункеров Тринадцатого, которая до сегодняшнего дня не знала тепла настоящего солнца. Которая преодолевала свой парализующий страх шаг за шагом. Которая в свой последний миг звала маму.
Стоило ли?
— Да, — произнёс Пит, не открывая глаз.
Все взгляды сошлись на нем. Пит разомкнул веки; его взор был затуманен болью и смертельной усталостью, но оставался твердым.
— Да, — повторил он, чеканя каждое слово. — Это того стоило. И Марек, и Данна прекрасно понимали, на что идут. Они осознавали риск и сделали свой выбор сами — не мы за них.
— Легко рассуждать, — голос Коула звучал глухо, надломленно. — Ты-то остался в живых.
— Верно. Я жив. А завтра, быть может, настанет мой черед. И тогда кто-то другой будет сидеть в таких же руинах и задаваться тем же вопросом:
