чистыми тряпками, бросая в угол всё, что тут же покрывалось пятнами и становилось тяжёлым от крови.
— Vann! — прохрипела Олюва по-варяжски. — Vann! Faen ta deg!
— Воды ей! — выкрикнула одна повитуха. — Быстро!
Молодая девушка, не старше восемнадцати, рванула за ковшом, тот дрогнул в её руках, задел край котла, едва не опрокинув кипяток прямо на пол, — только брызги шлёпнулись на шкуру, подняв пар.
У неё тряслись пальцы, губы были прикушены, глаза расширены — она пыталась не смотреть на кровавую жижу у ног Олювы, а только на повитуху, которая глухо рявкнула:
— Осторожнее, живее, держи крепче.
Голос звучал хрипло, устало, но без злости — так лают, когда некогда объяснять.
Кира подошла ближе, едва не задевая ногой разбросанные тряпки. Воздух казался густым, липким, будто на вдохе попадал в горло тягучий дым. По ноге пробежал комок, то ли вода с пола, то ли кровь. На миг перед глазами всё поплыло: пятна на простынях, красные разводы на коже Олювы, бледные пальцы, цепляющиеся за всё, что под руку попадётся.
Всё внимание в шатре стянулось к низу ложа, к тому, что происходило между разведёнными коленями — всё было в движении, в тревожном шёпоте, в дрожащих руках.
— Что уже было? — спросила она тихо, глядя не на лица, а туда, где решается всё. — Воды отходили давно? Есть кровь сгустками?
Повитуха обернулась, зыркнула.
— Чего вы лезете? Вон… — она махнула рукой к голове Олювы. — Держите её, если хотите. Пусть не бьётся.
Олюва резко повернула голову, увидела Киру.
— Убери её! — прохрипела она, уже по-славянски, с варяжским акцентом, но вполне понятно. — Убери вон! Не хочу её! Пошла прочь!
Кира встретила этот взгляд спокойно.
— Я тебе не враг сейчас, — сказала она тихо. — Сейчас враг — кровь и слабость.
— Пошла! — Олюва попыталась дотянуться до неё рукой, но новую схватку поймало тело, и она выгнулась, завыла по-варяжски, слова уже смазались.
Повитуха рявкнула.
— Хватит! Будет вам тут ссориться! Княгиня, если пришли — помогайте. Нет — вон.
Кира кивнула.
— Давайте видеть, что к чему, — она подошла к Олюве с другого края, к её плечам, положила ладонь на горячий лоб. — Дыши. Как можешь. Вдох — выдох. Не держи всё внутрь, хуже будет.
— Не трогай меня… — прошипела Олюва, но отвернуться не смогла, тело снова сжало.
— Уже поздно выбирать, кто трогает, — спокойно сказала Кира. — Ты рожать хочешь живой или красивой?
Одна из повитух хмыкнула.
— Слова у вас странные, — пробормотала она. — Но дело говорит. Жён у князя много будет — а живая одна нужна.
Схватка налетела внезапно, как зимний шквал, — живот Олювы вздрогнул, натянулся, спина выгнулась в дугу, пятки врезались в постель. Она заорала, не удержавшись — крик был долгим, трескучим, словно кто-то выдавливал его изнутри раскалёнными руками. У Киры внутри будто что-то оборвалось — страх, сочувствие, старая боль, всё перемешалось в одно, но она не дрогнула.
Кира шагнула ближе, наклонилась, обхватила Олюву за плечи. Сквозь сорочку чувствовалось, как тело под ладонями дрожит, сжимается в попытке выдержать волну. Она стиснула пальцы крепче, вложила в них всю свою решимость, всё то спокойствие, на которое только была способна. Тяжесть её рук была устойчива, будто у корней дерева — держала Олюву, не давая сорваться, не давая утонуть в боли.
— Дыши, держись, — выдохнула Кира почти шёпотом, наклоняясь к самому уху, и слова растворились в гуле, в паре, в горячем, пропитанном страданием воздухе.
Вокруг мелькали руки, летели тряпки, капала кровь. Олюва скрипела зубами, выгибалась, но Кира не отпускала, удерживала, как якорь на самом дне разбушевавшегося моря.
— Тяни, тяни… — приговаривала старшая повитуха. — Ножками упирайся. Вот так. Не зажимайся.
Кровь лилась непрерывно, густая, вязкая, почти чёрная при этом свете. Она пропитывала старые тряпки, стекала по внутренней стороне бёдер Олювы, цеплялась за ноги, окрашивала каждый клочок ткани, до которого дотягивалась. Носки были мокрыми, пятна тянулись до самых щиколоток, в углу скапливались грязные свёртки, уже не пригодные ни к чему, кроме как выбросить за палатку.
Кира замерла, на миг оторопев от этого вида: «Слишком много, слишком…» Воздух стал тяжелее, грудь сжалась — пахло железом и чем-то прелым. Повитуха у ног Олювы стиснула губы, вскинула подбородок, но пальцы её дрожали, когда она ловко, но торопливо нащупывала между ног что-то скользкое, выскальзывающее. Взгляд у неё стал резким, злым, как у зверя, загнанного в угол. Тишину снова разрезал хриплый голос:
— Тряпку! Ещё одну! Живей, — выкрикнула она, не оборачиваясь, и сразу другая девушка кинулась к свёртку, запнувшись о край котла.
Кира подалась вперёд, ладони всё ещё удерживали плечи Олювы, стараясь не замечать, как быстро растёт лужа на полу.
— Сколько уже так?
— Час, может, больше, — буркнула та. — То тише, то как сейчас. Крови много, да. Но дитя крупное. Не выберется просто так.
— У вас есть крапива сухая? Или кора дуба? — спросила Кира быстро.
— Что? — не поняла молодая.
— Травы, — пояснила Кира. — Которые в котле. Что там?
— Девясил, шиповник, зверобой… — начала перечислять повитуха. — Ещё что нашлось по дороге.
— Дуба нет? Крапивы?
— Дуб коры немного есть, — вмешалась та, что у очага. — В мешочке. Мы для отваров брали, для мужиков.
— Неси, — сказала Кира. — Сейчас.
Повитуха фыркнула, но пошла. Олюва, отдышавшись, прошипела.
— Ты, что задумала, а? Отравишь? Да? Чтоб… тебя одну он… держал?
Кира вздохнула.
— Я бы не пришла, если бы хотела, чтобы ты умерла. Сама подумай.
— Ты… меня не любишь, — выдавила Олюва. — Я вижу. Глазами.
— Я тебя и не должна любить, — спокойно ответила Кира. — Но я не хочу, чтобы твой ребёнок умер у меня на глазах. Этого я точно не выдержу.
Повитуха принесла мешочек, кинула Кире.
— Если знаешь, что делать — делай, — буркнула. — Только не мешай.
Кира разорвала рот мешочка, понюхала, кивнула.
— Ставь ещё воды, — сказала она. — Быстрее. И… — она взглянула на кровяные тряпки, — чистых тряпок ещё готовьте. И верёвку. Плотную, чистую.
— Зачем верёвка? — подозрительно спросила молодая.
— Перевяжем, — коротко ответила Кира. — Чтоб кровь лишняя не уходила.
— Она что,
