голову отсечь хочет? — пробормотала та.
— Пуповину, дурочка, — рявкнула старшая. — Делай, что говорят!
Кира пошла к очагу, насыпала горсть коры в кипяток, помешала деревянной ложкой. Голова гудела от криков Олювы. Внутри тоже что-то кричало: «Ты что делаешь? Ты её спасать идёшь? Ту, что забрала у тебя мужа? Что родит ему соперника твоему сыну?».
Она сжала зубы.
«Я не могу смотреть, как кто-то умирает вот так. Даже если…».
— Эй, — крикнула повитуха, — княгиня, не в ступор! Она опять орёт, как резаная!
Кира вернулась с ковшом.
— Это пока отвар, чтобы внутри не всё развалилось, — сказала она. — Остудим чуть. Держи её голову.
— Не буду пить! — Олюва резко дёрнулась, увидев ковш. — Не буду… ты… ты меня отравишь…
— Да сдохни тогда, — выдохнула одна из повитух, усталая до предела. — Тут все бегают, падают, а ей ещё выбирать. Пей, сказала! Или сама ухаживай за собой!
Кира села рядом, придержала голову Олювы.
— Слушай, — тихо сказала она, наклоняясь так, чтобы только она слышала. — Хочешь ты или нет, но сейчас только мы трое с тобой и с твоим ребёнком. Князя тут нет. Варягов тут нет. Есть только твоя матка, которая сейчас вывернется. Если ты чуть-чуть поможешь себе — будет шанс. Если нет — тебя просто унесут в снег. Всё.
Олюва смотрела на неё зло, но в этом взгляде на миг мелькнул страх, настоящий.
— Что там в ковше? — хрипло спросила она.
— Травы, чтобы кровь не бежала как река, — ответила Кира. — Я пила, когда сама… — она сглотнула, — когда мне было плохо.
— Ты выжила? — спросила Олюва, губы дернулись.
— Видишь.
Олюва закрыла глаза.
— Ладно. Дай. Только если умру — с собой заберу.
— Попробуй, — тихо сказала Кира.
Она поднесла ковш к губам Олювы. Та отпила, пролив половину на подбородок. Повитуха сразу приложила тряпку к её губам.
— Всё, хватит, — буркнула она. — Ей сейчас не пить — тянуть.
Схватка накатила снова. На этот раз тело Олювы вынесло звук, больше похожий на рычание.
— Тяни, тяни, — приговаривала старшая. — Вон уже головка показалась. Видишь? — она бросила взгляд на Киру. — Сильный будет. Как камень.
Крови меньше не стало, но в движениях повитух появилась собранность.
— Кира, иди сюда, — рявкнула старшая. — Вот сюда руку. Держи тряпку. Как скажу — жми.
Кира шагнула вперёд, обойдя повитух, не раздумывая — больше не существовало ни прошлых обид, ни тех слов, что были сказаны раньше. Только она, Олюва, тугой круг боли и крови. Всё остальное стерлось. Она стояла у самых ног, чувствуя липкую теплоту под босыми ступнями, слыша, как с каждым вдохом в груди саднит страх.
Между разведёнными коленями, сквозь грязные и наскоро подложенные ткани, вдруг мелькнуло что-то бледное — небольшое, словно рыба, вынырнувшая из глубины: скользкий, мокрый комочек, светлая кожа, алый отблеск крови. Кира едва успела разглядеть это пятно, как оно исчезло в тени, затерялось под руками повитухи, вновь заслонённое кровью и лохмотьями тряпок.
Всё внимание в шатре теперь было приковано к этому пятну, к скользящему движению между тканями и шершавыми пальцами, к тугому дыханию Олювы, к их общей, почти животной надежде, что всё закончится хоть чуть-чуть легче, чем начинается.
— Вдох… — зашипела старшая повитуха, — выдох. Не вопи, а тужься. Внизу дави, слышишь? Не горлом!
— Не могу… — выплюнула Олюва. — Болит… всё… вытащите уже его!
— Никто за тебя не вытащит, — резко сказала Кира. — Только ты.
— Заткнись! — рявкнула Олюва, и сразу же завыла.
Ещё одна схватка. На этот раз повитуха схватила ребёнка руками, Кира прижала тряпку там, где кровь шла потоком.
— Пошёл! — крикнула повитуха. — Ещё! Ещё! Давай, варяжка, не подведи!
Всё случилось будто внезапно: спина Олювы, только что выгнутая в судорожной схватке, внезапно осела, плечи вдавились в подушки, лицо стало тусклым, почти серым. Жилы на шее дрожали, дыхание сбилось, потом вовсе стихло — и в этот миг повитуха, нагнувшись, ловко, но с дрожью в руках, вынула из кровавого мрака что-то тяжёлое, скользкое. Её пальцы обхватили маленькое тело, ещё покрытое слизью, сжимая так, чтобы не уронить на пол.
Внутри шатра замерли все, будто само время остановилось. Даже огонь в очаге перестал потрескивать, только пар шёл от котла да капала кровь с тряпок. Несколько долгих секунд царила та самая тишина, когда никому не хватает воздуха: ни Олюве, ни Кире, ни тем, кто стоял у стен, прижимая ладони к груди.
Эта тишина была мучительной, как затянувшийся выдох — и никто не смел первым её нарушить.
— Он… — начала молодая, голос дрогнул.
— Молчать! — старшая перевернула новорождённого, резко хлопнула по спине.
Кира замерла, не выдыхая, не позволяя себе даже моргнуть. В ушах стоял гул, будто в самую глубину головы проникла тишина, и каждая секунда длилась бесконечно. Она ощущала, как у неё на спине стекает пот, а пальцы онемели, впиваясь в плечо Олювы. Всё внутри затихло в страшном ожидании.
Вдруг раздался тонкий, резкий звук — первый вопль, дрожащий, злой, отчаянный, как у дикого зверька, которого вынули из холода в жар. Крик разрезал тишину, ударил по нервам, заставил всех, кто был в шатре, вздрогнуть. Живой. Не просто звук — подтверждение того, ради чего все терпели, ждали, боялись.
У Киры перехватило горло. Она почувствовала, как сама чуть не заплакала от облегчения.
— Есть, — выдохнула повитуха. — Живой. Крупный… ого. Смотри, какой кабан.
— Дай… — прохрипела Олюва. — Дай мне.
Повитуха быстро перехватила пуповину, кивнула Кире.
— Верёвку.
Кира быстро протянула повитухе тонкую верёвку, намотала её на скользкую пуповину, потянула крепко, как когда-то учили её — в совсем другой жизни, в другой эпохе. Руки дрожали, но движения были точными. Потом — нож. Маленький, острый, с чистым лезвием. Она на мгновение задержала взгляд, сделала короткий, решительный срез — хрустнула плоть, кровь хлынула тонкой, быстрой струёй, уже не такой пугающей.
Повитуха откинула окровавленную пуповину в сторону, отступила, оставляя пространство. Всё происходило быстро, почти механически — мальчика осторожно, но без промедления подняли, вытерли грязной тряпкой, смяли слизь, промокли кровь.
Кира увидела, как малыш задвигался, морщась от нового, резкого воздуха. Его положили на живот матери, кожа к коже, чтобы дать тепло и
