или нет, но если не говорил и мастера догадались сами, то им стоило записать большой и толстый плюс. Оба ружья сделали под патрон с гильзой из жёлтой меди, [1] сами патроны были представлены в вариантах с пулей, дробью и картечью. Ружья у меня никаких претензий не вызвали, а вот к патронам я слегка придрался.
— Не проверяли, сильно гильзу после выстрела распирает? — спросил я. — Второй раз её вставить в ствол можно?
— Зачем? — не понял отец.
— Если не распирает, надо сделать патрон пригодным к повторному снаряжению. Выбить капсюль, поменять его на новый, насыпать новую навеску пороха, добавить дробь, картечь или пулю. Если распирает — сделать гильзу чуть толще. Патрон дорогой получается, а с переснаряжением каждый новый выстрел в цене упадёт. И потому покупать ружья станут охотнее.
— А ведь и правда! — обрадовался отец. — Это ты, сын, верно сообразил!
Сообразил, да. На самом деле вспомнил дядьку своего из прошлой жизни. Был он заядлым охотником и патроны переснаряжал сам, для экономии. Но тут я это рассказывать не стану...
Два револьвера с ручным взводом, один тоже переломный, как охотничьи ружья, другой с откидывающимся вбок барабаном, неизвестный мне оружейник сделал под один и тот же патрон, тоже с медной гильзой.
— Ты бы, отец, тем мастерам, что револьверы делали, велел самим из них пострелять, что ли, — проворчал я, повертев изделия в руках.
— Зачем это?
— Может, сообразили бы, что рукоять надо делать удобной, а не такой, какую они сляпали, — объяснил я. — А так хорошо всё, по уму. Думаю, переломный надо отложить в сторону да и забыть о нём, цельный прочнее будет. Карабин револьверный не сделали, я смотрю?
— Не успели, — отец развёл руками.
— Ну и ладно, потом посмотрим, — согласился я. — Патрон к нему надо тот же, что к револьверу, чтобы дешевле вышло. А барабан, раз несъёмный будет, можно не на шесть, а на восемь патронов сделать, всё равно оружие двумя руками держать.
Отец с дядей молча переглянулись и почти одновременно понимающе кивнули. Но я уже их реакцией почти не интересовался, добравшись до самого вкусного — до двух штуцеров.
Отличить их друг от друга внешне можно было лишь после очень внимательного осмотра, каковой и показал некоторые между ними отличия.
— Я так понимаю, один сделан под бумажный патрон, а другой — под медный? — спросил я.
— Верно, — отец явно был доволен, что сын у него такой умный. — Где какой, отличить сможешь?
— Нет, — пришлось мне признать.
— Вот, смотри, — отец открыл затвор одного штуцера и показал. — этот — под бумажный. Видишь прокладку из каучука? С бумажным патроном при выстреле газы прорываются, выстрел получается слабее. А с медным патроном, — он открыл затвор второго штуцера, показав, что прокладки там нет, — таких прорывов не бывает, вот и прокладка без надобности.
Ну да, тут отец и неведомые мастера правы. Наверняка что-то подобное было и в бывшем моём мире, но я ничего такого не знал. [2] А тут, стало быть, опытным путём проблему выявили и нашли как её устранить... Молодцы мастера, ничего не скажешь. Вот только задачу им отец с дядей поставили не очень правильно...
Моё затянувшееся молчание и тяжёлый вздох, с которым я отложил штуцер после осмотра, похоже, навели отца и дядю на нехорошие мысли.
— Что-то не так? — спросил дядя.
— Ты уж прости, дядя Андрей, но не так тут очень многое, — начал я давить на родню мощью своего разума. — Начнём с того, что делать надо не штуцер, а винтовку обычной для пехотного ружья длины.
— Зачем? — искренне удивился дядя. — Охотничьи батальоны и лёгкие роты пехотных полков вооружают именно штуцерами!
— Вот именно. Потому что штуцер бьёт на ту же дальность, что пехотное ружьё, но точность на той дальности показывает куда как большую. А такими винтовками можно будет вообще всю пехоту вооружить.
— Да? — дядя недоверчиво хмыкнул. — И чем тогда охотники от линейной пехоты отличаться будут?
— А чем сейчас гренадёры от обычной пехоты отличаются? — задал я встречный вопрос и сам же ответил: — Только тем, что там у подстатных чинов жалованье выше и в гренадёры переводят отличившихся солдат. А ведь было время, когда гренадёры гренадами ручными кидались... И потом, в пехотном полку лёгких рот три из шестнадцати, а охотничьих батальонов имеется по одному на дивизию. Что для нас лучше — продавать армии оружие только для них или для всей пехоты? И что лучше для армии — иметь два вида ружей и патронов или всё-таки один?
Дядя призадумался. Понятно, что деление пехоты на линейную и лёгкую для него было привычным, он и на службу поступил, когда оно уже существовало, и пока до генерал-поручика дослужился, оно всегда было, и в отставку вышел, а оно всё ещё есть. От такой привычки просто так не откажешься...
— Но охотников же учат воевать в лесах и в горах, а там длинная и тяжёлая винтовка ни к чему, — нашёл он возражение.
— Поэтому надо её облегчить. И саму винтовку, и патроны, — я подготовил себе позицию для новой атаки.
— И как же? — заинтересовался дядя.
— Калибр уменьшить, — ответил я. — Семь линий [3] слишком много. Не больше четырёх с половиной. [4]
— А зачем? — не понял дядя.
— При длинном стволе с нарезами лёгкая пуля полетит быстрее тяжёлой. И дальше. А человеку без разницы, что семилинейная пуля, что четырёхлинейная, его и та, и другая одинаково убьют или одинаково ранят. Зато солдату носить такое ружьё будет легче. И патронов при том же весе солдат сможет взять больше. Или при том же их количестве выкладка полегчает.
Кажется, я опять заставил дядю задуматься. Ничего, это полезно. Тем более, у меня наготове уже была следующая порция поводов для его размышлений.
— Так... Курок взводится отдельно? — и так видно было, что да, отдельно, но надо же дать людям возможность самим подумать.
— И зачем? — спросил я, дождавшись от отца подтверждения. — Зачем солдату в бою делать лишнее движение и, главное, помнить о том, что его надо сделать? Курок должен взводиться при открытии затвора.
— Хм, пожалуй, ты прав, — согласился дядя.
