старика, пережившего всех.
Кира подняла голову, посмотрела на тёмный потолок и прошептала туда:
— Мы в ловушке.
И знала — это не метафора, не преувеличение, а простая, тяжёлая правда, которая ложилась на плечи вместе с этой тенью.
Коридор оказался длиннее, чем ожидала Кира. Воздух был спертым, пахнул затхлостью и плесенью, словно в этом месте давно никто не дышал по-настоящему. Она осторожно несла перед собой светильник; пламя в стеклянной чаше тревожно плясало, то удлиняясь, то сжимаясь, будто само не решалось продвигаться дальше в неизвестность.
Под ногами слабо скрипели старые, набухшие от сырости доски. Правая стена оказалась неожиданно холодной и неровной — ладонь цеплялась за мелкие выступы, а пальцы инстинктивно сжимались, чтобы случайно не наткнуться на что-то скользкое или острое. Слева висел огромный, когда-то богато расписанный холст; теперь по нему шли бурые пятна, и кое-где ткань провисла, оторвалась от деревянной рамы, свисая лохмотьями, похожими на засохшие водоросли.
Дальше коридор уходил в темноту, и каждый шаг отдавался глухим эхом. Где-то за спиной, кажется, скрипнула дверь — или это послышалось? Кира остановилась, вгляделась в густую тень впереди. Стало не по себе; холод подступал к горлу, а сердце билось неровно, как у птицы в клетке.
Она крепче перехватила светильник, задержала дыхание и пошла вперёд, ощущая, как подол платья цепляется за шероховатости стены. В глубине коридора пахло чем-то сырым, почти болотным, будто вода давно просочилась сквозь трещины и не спешила уходить обратно в землю.
Братислава она оставила у служанки в соседней горнице; не решилась брать ребёнка с собой в этот сырой, тёмный мрак. Теперь шаги её казались особенно громкими, и тени на стенах двигались так, будто кто-то ещё крадётся рядом, только тише, только осторожней.
— Тут… тут никого не селили, — выдавил слуга, плетущийся сзади, затягивая слова и озираясь в темноту, будто она могла слушать. Его голос дрожал и почти терялся среди влажного, застоявшегося воздуха коридора. — Это… дальние комнаты. Старые…
Он держал руки сложенными за спиной, и каждый его шаг казался неуверенным, будто доски под ногами могли провалиться. Кира остановилась, повернула голову, выжидая, не перебивая, давая ему сказать всё, что он решится вымолвить.
— Почему не селят? — спросила она, прислушиваясь к собственному голосу: даже он звучал здесь глухо, чуждо.
Слуга поёжился, плечи его ссутулились сильнее, и тень от его фигуры дрожала на стене вместе с дрожью лучины.
— Ну… тут… сырость, — выдавил он, замялся, покосился на затянутые паутиной углы. — И… — тут он ещё больше сбился, будто слова сами цеплялись в горле. — Немного… жутко, — шепнул он, почти не открывая рта.
Кира резко развернулась, её плащ зацепил кромку двери, половицы под ней жалобно скрипнули. В глазах слуги промелькнула паника — словно он не хотел говорить дальше.
— Что значит жутко? Люди тут жили? — спросила Кира медленно, всматриваясь в его лицо, где читалась усталость и что-то похожее на страх.
— Жили… — он глянул куда-то в пол, вытирая ладони о ткань камзола. — Но недолго.
Она не стала спрашивать больше, ощутила — любое новое слово только углубит трещину между ними и этим домом.
Коридор вдруг сжался, как будто стены сошлись ближе, половицы под ногами стали мягкими, прогибались под каждым шагом, от них поднимался прелый запах — похожий на тот, что бывает в хлебе, если он долго лежит на сырой тряпке. Тяжело дышалось; стены казались ближе, потолок ниже.
У самой последней двери, в узкой нише, торчала почти сгоревшая лучина. От неё поднимался тонкий, неуверенный дымок, который петлял вверх и терялся под потемневшими балками.
— Это кто поставил? — Кира остановилась у двери, всматриваясь в обугленный конец дерева, и только тогда заметила на полу что-то похожее на следы: будто кто-то ходил босиком по пыли и каплям воды.
Слуга пожал плечами, отступил на шаг, глядя поверх головы Киры — куда-то в темноту, где коридор растворялся в сырости.
— Не знаю… Может… повивальная старуха. Она иногда сюда заходит.
Тонкая нотка сомнения прорезала его голос. Он оглянулся, будто опасаясь, что и сейчас старуха появится из полумрака.
— Зачем? — спросила Кира, не убирая руки с дверной притолоки, ощущая под пальцами холод, исходящий от дерева.
Он опять промолчал, только дыхание стало чаще, заметней. Слуга будто сжался, прижался к стене, стараясь стать тенью.
Кира толкнула дверь. Она скрипнула туго, поддалась с неохотой, как будто держала за собой не просто воздух — память, застоявшуюся тяжесть всего дома. Сырая горница хлынула ей навстречу густым запахом болезни, чего-то затхлого, несвежего, с нотками лекарств и плесени. Этот запах будто бил в грудь — тяжёлый, тягучий, липнущий к горлу. Свет лучины в углу был хилым, он колебался на сквозняке, и стены тонули во мраке, в зыбкой полутьме.
Сначала Кира решила, что в комнате никого нет — только пятна плесени по стенам, брошенное ведро, клоки старого сена под кроватью. Но в следующий миг заметила движение: у дальней стены, где тень была самой плотной, кто-то слабо шевельнулся.
Там, на низкой кровати, присела женщина. Очень бледная, почти серая, кожа казалась натянутой на кости, а скулы резали черты лица, словно камнем выбиты. Живот выпирал из-под тонкого, грязноватого одеяла, нереально большой, будто чужой, неуместный. Волосы свалялись в тугие мокрые пряди, тёмные пятна на висках выдавали ночной пот, губы потрескались, покрылись коркой, в уголках застыли следы крови.
Кира остановилась, не решаясь идти дальше. Внутри всё сжалось, в животе холодно заныло: в комнате стоял не только запах, но и ощущение чьей-то долгой боли, неторопливой агонии, тягучего ожидания конца.
Женщина подняла глаза — медленно, будто через силу, заставляя не только взгляд, но и всё лицо вытянуться из тьмы. В её глазах не было света, только серость, равнодушие к чужому присутствию, а может, — горечь, какая бывает у тех, кто слишком долго ждёт помощи и уже не верит ни в кого.
Она не произнесла ни звука. В комнате вдруг стало так тихо, что слышно было, как капает вода где-то за стеной, и как царапает когтем мышь под полом.
Кира первой нарушила это вязкое безмолвие:
— Кто ты?
За её спиной слуга выдохнул шёпотом, как будто боялся, что его слова разбудят нечто ненужное:
— Это… княгиня… ну… была. У Ярополка…
Кира обернулась, чувствуя, как всё внутри стало холоднее, а в горле подкатил ком.
— Ты раньше не мог это сказать? —
