голос Киры дрогнул, но она не дала себе сорваться, только впилась взглядом в слугу.
Он попятился, глядя в пол, говорил торопливо, пряча руки в рукава.
— Я… я думал, вы знаете… — на последнем слове голос сник окончательно, превратился в почти неслышный шёпот.
— Нет, — отрезала Кира коротко, будто ставя точку и не желая слушать оправданий. — Не знала.
На кровати грекиня попыталась приподняться, но движение было резким, неуклюжим — лицо её исказилось болью, челюсть сжалась, и едва слышный стон сорвался с губ.
— Не вставай, — сказала Кира, подняв руку, не двигаясь ближе. — Сиди.
Грекиня судорожно выдохнула, плечи осели, и она опустилась обратно на подушку, прижав ладонь к животу.
— Ты… — Кира сглотнула, ощущая, как язык липнет к нёбу. — Ты тут живёшь?
— Живу, — хриплый голос грекини раздался глухо, будто где-то внутри неё что-то мешало говорить. Он скрипел, отдавался болью, воспалением, долгой тишиной. — Где ж мне ещё?
— Почему здесь? — спросила Кира, зябко повела плечами. — Это же… сыро. Холодно. Тут никто не должен быть.
Грекиня медленно, чуть заметно усмехнулась, уголок её рта дрогнул, но в этом не было ни радости, ни иронии — только усталость и что-то сломанное.
— Меня… больше… нигде не хотят.
В комнате стало ещё тише, будто стены сжались, придавили воздух. Кира осторожно подошла ближе, не отводя глаз, и поставила светильник на низкий столик у изножья кровати. Свет мягко залил лицо грекини, и стали видны тени вокруг глаз, резкие, глубокие.
— Кто тебя сюда поселил? — спросила Кира, стараясь не повышать голос, чтобы не спугнуть ту хрупкую нитку доверия, которая только возникла.
— Он, — просто ответила грекиня.
Кира замерла, сердце забилось чаще. Не нужно было объяснять, кто этот «он».
— Владимир? — выдохнула она, не сводя глаз с собеседницы.
— Да, — тихо сказала грекиня.
Она провела ладонью по огромному животу, задержалась на выпуклом боку — пальцы дрожали, как у человека, который давно не знал тепла.
— Сказал… чтоб сидела, — грекиня выдавила слова сквозь зубы, тяжело дыша. — Пока… не рожу.
В уголке глаза блеснула слеза, но она тут же высохла в тусклом свете.
— Почему здесь? — Кира смотрела ей прямо в лицо, ловя каждое движение губ, каждую дрожь ресниц.
Грекиня подняла взгляд. Глаза её были мутные, выцветшие, почти слепые от долгой тьмы и усталости.
— Сказал… чтоб… не путалась, — выдохнула она, подбородок едва заметно дёрнулся вверх.
Кира почувствовала, как по спине скользнул ледяной холод, будто открыли окно на зимний двор. Сердце в груди будто на секунду остановилось, прежде чем забиться чаще.
— Что значит — не путалась? — голос сорвался, стал жёстче, чем хотела.
Шепула всхлипнула, прикрыла лицо ладонью — жест быстро оборвался, словно ей было стыдно даже за слабость.
— Чтобы… никто… не видел, — шепотом ответила она. Слова ломались, исчезали в воздухе.
— Он тебя скрывает? — спросила Кира тихо, боясь услышать подтверждение.
Грекиня медленно кивнула, глаза затуманились ещё сильнее. Она словно ушла куда-то в себя, в темноту этой комнаты.
Кира села на край кровати, осторожно, будто боялась спугнуть или причинить боль, держась на расстоянии, не касаясь худых ног женщины.
— Как тебя зовут? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал просто, по-человечески.
— Шепула, — грекиня сглотнула, словно само имя было занозой. — В Греции звали иначе… Но тут так.
— Сколько тебе месяцев?
— Восьмой… может, девятый. Не знаю… — ответила Шепула, глядя в одну точку на стене.
— Повивальная бабка приходит?
Шепула покачала головой, волосы свесились ей на лицо.
— Редко, — грекиня сказала это почти беззвучно, будто слово само сорвалось и ей не хотелось, чтобы оно вообще прозвучало. — Боится.
— Боится чего? — Кира не сразу поняла, кого она имеет в виду, но уже знала ответ.
— Его.
Кира на мгновение закрыла глаза. Всего на миг — как будто хотела отгородиться, перевести дыхание, удержать внутри то, что поднималось холодной волной.
«Конечно боится. Все боятся».
Грекиня заговорила снова, тихо, осторожно, словно каждое слово могло быть опасным:
— Ты… ты новая его жена?
Кира открыла глаза, посмотрела прямо на неё, не отводя взгляда.
— Да.
Шепула медленно покачала головой. Это было не осуждение — скорее жест человека, который уже всё понял раньше других.
— Тебе… не повезло.
У двери слуга неловко кашлянул, будто хотел напомнить о своём присутствии, но Кира повернула голову и одним взглядом заставила его замереть. Он тут же опустил глаза, прижался к косяку, словно хотел исчезнуть.
— Что с тобой? — спросила Кира тише, мягче, садясь ровнее, стараясь, чтобы в голосе не было резкости. — Ты болеешь?
Грекиня пожала плечами. Движение вышло слабым, неуверенным, как у человека, у которого давно не осталось сил даже на равнодушие.
— Я… тут с весны, — проговорила она, запинаясь. — Тут холодно. Сыро. Я… я почти не ем.
— Тебя не кормят? — Кира резко подняла взгляд.
— Кормят… — Шепула отвела глаза, губы дрогнули. — Когда вспомнят.
Кира вскочила так резко, что край кровати скрипнул, а пламя в светильнике дёрнулось, бросив по стенам рваные тени.
— Это… это невозможно, — Кира выдохнула, не веря, как слова могут быть такими простыми и такими страшными одновременно. — Кто за тобой смотрит? Кто отвечает?
— Ничего… не надо, — отозвалась грекиня, голос её стал глухим, словно издали, — Я… я всё равно… не должна была жить.
Кира резко обернулась, шагнула ближе, её пальцы сжались в кулак.
— Кто сказал?
Шепула медленно подняла глаза. На этот раз в них что‑то вспыхнуло, будто огонь под пеплом, тревожный, жгучий. Жизнь впервые прорезалась сквозь слои усталости и холода.
— В ту ночь… он вошёл, — выдохнула она, взгляд её стал стеклянным, застыл где-то в другой жизни.
Кира не пошевелилась, только губы побелели.
— Какая ночь? — спросила глухо, не узнавая собственного голоса.
— Ночь… после гибели… моего мужа, — Шепула выговаривала слова медленно, будто вытаскивала их из себя по одному. — Я уже носила… от него. От Ярополка.
Кира затаила дыхание, плечи напряглись, взгляд застыл.
— И он… знал?
— Думаю… да, — прошептала грекиня, её голос дрожал на последних словах.
— Зачем он…
— Спросила я, — Шепула вдруг перебила её, и в этом
