сотни раз. Вскинуть лук, имитируя прицеливание в Сноу. В последнее мгновение едва заметно скорректировать угол. Спустить тетиву. Увидеть, как Койн падает навзничь.
А что последует после этого выстрела?
Гвардейцы, бросающиеся наперерез. Грохот ответных залпов. Вспышка боли. И, быть может, окончательная темнота.
Смерть не пугала её. Китнисс слишком долго шла с ней рука об руку, чтобы испытывать страх перед концом. Её терзало иное: вероятность провала. Страх того, что Койн уцелеет. Что её приспешники превратят это покушение в повод для новой волны террора. «Сойка-пересмешница — предательница. Тайный агент Сноу. Она покусилась на нашу свободу».
Она слишком хорошо изучила законы пропаганды, чтобы понимать: её поступок вывернут наизнанку. Она сама слишком долго была лишь инструментом в чужих руках.
Но иного пути она не видела. Или он всё же существовал?
Пит обещал найти другое решение. «К параду», — уверенно произнес он четыре дня назад. Но торжественное шествие начнется с минуты на минуту, а он так и не раскрыл своих карт. Ни ей, ни Джоанне.
Может быть, его разум не справился с задачей? Или он осознал, что её фатальный план — единственно верный? А может, он просто не желал дарить ей ложную надежду?
Она поднялась и облачилась в простое платье — её боевое оперение, костюм Сойки, ждало на площади. Китнисс вышла в коридор и привычно направилась к палате Пита.
Дверь была распахнута настежь.
В комнате царила гнетущая пустота. Постель безупречно заправлена, медицинские приборы безмолвны, провода аккуратно смотаны. На тумбочке белел сложенный клочок бумаги.
Китнисс рванула его к себе. Почерк Пита — ровный, каллиграфически четкий — был узнаваем с первого взгляда.
«Не предпринимай ничего, пока не увидишь меня. Доверься мне. П.»
Три лаконичные фразы. Ни тени объяснений. Ни единой детали.
Она яростно скомкала записку в кулаке.
«Доверься».
Как легко это звучит в словах и как невыносимо трудно — на деле. Особенно когда на кону стоит всё, что у неё осталось.
— Он покинул госпиталь два часа назад.
Китнисс резко обернулась. Джоанна замерла в дверном проеме — уже облаченная в походную форму, собранная и сосредоточенная. На её поясе в кожаном чехле покоился неизменный топор.
— Куда он направился?
— Не обронил ни слова. Лишь оставил это послание.
— И ты просто позволила ему уйти?
— А как, по-твоему, я должна была его удержать? Приковать к изголовью? — Джоанна переступила порог, обводя взглядом осиротевшую палату. — Он осознает каждый свой шаг. Так было всегда.
— Откуда в тебе эта слепая уверенность?
— Оттуда, что он не подвел нас ни разу, — Джоанна твердо встретила её взгляд. — Ни в кровавой бойне на Арене, ни под гнетом хайджекинга, ни в пламени войны. Когда мир вокруг нас рассыпался в прах, он неизменно отыскивал лазейку. Каждый божий раз.
— А если в этот раз его удача исчерпана?
— Значит, мы встретим финал плечом к плечу, — Джоанна коснулась рукояти топора. — Как и подобает.
Китнисс вновь посмотрела на листок в своей ладони. На эти три коротких слова, выведенные рукой человека, который был ей дороже жизни.
Не предпринимай ничего, пока не увидишь меня. Доверься.
— Хорошо, — едва слышно прошептала она. — Пусть будет так.
Она бережно расправила измятую бумагу, сложила её в несколько раз и спрятала в карман. Доверие — материя загадочная. Оно не опирается на факты и не ищет гарантий. Оно требует лишь одного — волевого решения: верить вопреки всему или нет.
Китнисс выбрала веру. По крайней мере, до того рокового мига, когда их взгляды снова встретятся на площади.
***
Площадь Справедливости преобразилась до неузнаваемости.
В памяти Китнисс она запечатлелась иной — когда ее еще величали площадью Единства, когда здесь гремели триумфальные парады в честь Игр, а пестрая толпа капитолийцев в немыслимых, кричащих нарядах приветствовала очередную партию трибутов, чей путь вел прямиком к гибели.
Теперь у этой площади были новые хозяева.
Пространство затопило море повстанцев: нашивки всех тринадцати дистриктов, знамена с расправленными крыльями сойки-пересмешницы, лица, на которых война выжгла неизгладимый след. Они стояли плотной, живой стеной, обмениваясь репликами и смехом — триумфаторы, вкушающие долгожданную победу.
Среди этого ликования чернели островки безмолвия. Жители Капитолия, насильно согнанные на площадь, не проронили ни слова. Они стояли понуро, втянув головы в плечи и пряча взгляды. Многие были с детьми. Китнисс видела, с каким отчаянием матери прижимали к себе сыновей и дочерей, словно пытаясь заслонить их от незримой, но явственно ощутимой беды.
Они знали. Все всё понимали. Весть о «заключительных Играх» расползлась по городу, точно моровая язва.
В самом сердце площади высился помост — ослепительно белый, задрапированный флагами обновленного Панема. Исполинские экраны транслировали происходящее на трибуне для тех, кто оказался в арьергарде толпы. На возвышении выстроились ряды кресел для сановников, застыли штативы микрофонов и объективы камер.
А у подножия трибуны стоял одинокий стул. Простой, грубо сбитый из дерева стул. Место для Сноу.
Китнисс замерла за кулисами, укрывшись в тени технического навеса. На ней уже было облачение Сойки — то самое, в котором она прошла горнило войны. Глубокий черный цвет, алые акценты, стилизованное оперение на плечах. Теперь она была не человеком, а символом.
В её руках покоился лук — тот самый, с которого началась эта история. На поясе, в колчане, ждала своего часа единственная стрела. В нескольких шагах от неё застыла Джоанна. Она тоже была в черном, но без лишней мишуры — просто солдат. Под полами её плаща был надежно укрыт топор.
— Ты видишь его? — едва слышно выдохнула Китнисс.
— Нет, — Джоанна продолжала методично сканировать толпу. — Он где-то там, в этой каше. Но взгляд не цепляет.
— Быть может, он передумал?
— Не в его характере.
Внезапный рев фанфар оборвал их диалог. Резкий, пафосный звук прокатился над площадью, заставив тысячи людей замолкнуть и обратить взоры к помосту.
Из-за кулис вышла Койн.
Белоснежный костюм, безупречное серебро волос, лицо, застывшее маской ледяного триумфа. Она ступала властно и твердо, как подобает игроку, уверенному в каждом своем ходе. Следом за ней тянулась свита: министры в строгом темном, генералы в парадном мундире, ассистенты с планшетами. Полковник Рейес, возглавлявший Трибунал, шел бок о бок с ней, не снимая ладони с кобуры и непрестанно следя за периметром.
Они заняли свои места, и тишина над площадью стала почти осязаемой.
— Народ Панема!
Голос Койн торжественно вознесся над площадью, многократно усиленный мощными
