динамиками и подхваченный сияющими экранами. Он проникал в каждый дом, в самый дальний уголок страны — Плутарх приложил всё своё мастерство, чтобы эта трансляция стала вездесущей.
— Сегодня — день нашего великого триумфа!
Пространство взорвалось аплодисментами. Неистовые крики слились в единую звуковую волну, которая мощным валом прокатилась по рядам повстанцев.
Китнисс смотрела на эту ликующую массу, вслушиваясь в каждое слово. И ждала.
«Не предпринимай ничего, пока не увидишь меня».
Где же ты, Пит?
— Семьдесят пять лет мы влачили ярмо тирании!
Голос Койн вибрировал от праведного негодования. Она красноречиво живописала страдания дистриктов: изнурительный голод, бездонные шахты и каторжный труд. Она поминала детей, чьи жизни оборвались на Аренах — перечисляла номера Игр, приводила сухие цифры потерь, методично воссоздавая панораму былого ужаса.
Толпа внимала ей. Толпа жаждала верить.
— Семьдесят пять лет наши сыновья и дочери гибли ради их развлечения! Семьдесят пять лет мы томились в ожидании возмездия!
Койн мастерски выдерживала паузы. Её голос то взмывал к небесам, то опускался до доверительного шепота именно там, где это производило максимальный эффект. Китнисс невольно признавала: Койн — превосходный оратор. Быть может, в этом искусстве она превзошла даже самого Сноу.
Разница была лишь в одном: Сноу никогда не стремился казаться добродетельным. Койн же носила эту маску с пугающим совершенством.
— Сегодня веку тирании положен предел! Сегодня рождается новый Панем!
Очередной взрыв аплодисментов. Воздух содрогнулся от восторженных криков. Люди неистово скандировали: «Койн! Койн!» — и она принимала это поклонение как нечто само собой разумеющееся.
Китнисс замерла в тени, её пальцы до боли сжали лук. Единственная стрела ждала своего часа в колчане. Рука оставалась твердой, сердце отсчитывало ровный, размеренный ритм.
Развязка была близка.
— И ныне, — тон Койн изменился, обретя особую, почти сакральную торжественность, — мы провозглашаем акт окончательной справедливости. Символ того, что равновесие в мире восстановлено.
Пауза. Выверенная, театральная, заставившая площадь затаить дыхание.
Китнисс подобралась, словно хищник перед прыжком.
— Мы проведем заключительные Голодные игры! И их участниками станут дети Капитолия!
Площадь содрогнулась от неистового рева. Повстанцы заходились в восторженном крике: почти каждый из них оставил на Арене близких, лишился семьи или друзей. Семьдесят пять лет накопленной боли и бессильной ярости требовали выхода — и теперь им поднесли долгожданную плату. Месть, искусно облеченную в благородное слово «справедливость».
Жители Капитолия хранили гробовое молчание. Китнисс видела их отчетливо: застывшие островки тишины в ревущем океане ликования. Бледные, лишенные красок лица, расширенные от ужаса зрачки и руки, до белизны в костяшках сжимающие плечи детей.
— Жатва будет проведена завтра! — гремел голос Койн. — Двадцать четыре трибута будут отобраны из семей тех, на ком лежит клеймо ответственности за прежние Игры! Из родов распорядителей, организаторов и чиновников! Дети ответят за грехи отцов — так, как это было заведено испокон веков! Так, как они поступали с нами на протяжении семидесяти пяти лет!
Новый шквал криков. Очередной неистовый гром аплодисментов.
Китнисс не отрывала взгляда от исполинского экрана, транслировавшего лицо Койн крупным планом. Улыбающееся, упоенное триумфом.
«Где же ты, Пит?»
— И венцом сегодняшнего торжества станет казнь бывшего президента Сноу!
Конвой вывел его из тени кулис. Старый, согбенный годами и недугом, облаченный в невзрачную тюремную робу, Сноу ступал медленно. Однако в каждом его движении сквозило ледяное достоинство — он не собирался доставлять врагам удовольствие лицезреть свою слабость. Его усадили на стул перед помостом, сковав руки за спинкой.
— Исполнителем приговора назначается Сойка-пересмешница! Китнисс Эвердин!
Это был приказ. Её выход.
Китнисс шагнула из тени на ослепительный свет софитов.
Когда толпа увидела её, гул площади изменил тональность. Это не были просто овации — это был коллективный выдох, в котором смешались обожание, благоговейный трепет и суеверный страх. Она была символом, но в её отражении каждый видел что-то своё.
Она проследовала к отведенному месту — на помост сбоку от трибуны, откуда фигура Сноу была видна как на ладони. Вскинула лук. Привычным движением наложила стрелу на тетиву.
Сноу смотрел прямо на неё.
На его губах играла всё та же усмешка, что и на судебном процессе. Ухмылка посвященного, знающего некую тайну, сокрытую от прочих. Или же улыбка того, кто уже перешагнул черту, за которой страх теряет власть.
— Да свершится правосудие! — возвестила Койн.
Китнисс до упора натянула тетиву. Прицелилась.
Её пальцы были неподвижны как камень. Пульс оставался ровным и размеренным. Годы тренировок превратили самоконтроль и точность в её вторую натуру.
Официально она держала на мушке Сноу.
Но незаметно для окружающих — миллиметр за миллиметром — она меняла траекторию. Левее. Чуть выше. К белоснежному силуэту, возвышавшемуся на трибуне. Койн стояла всего в трех метрах от приговоренного. Безупречная мишень: белый шелк костюма на фоне тяжелых темных знамен.
Еще мгновение. Доля секунды.
И в этот критический миг на самом краю площади началось движение.
***
Людское море разверзлось.
Это не было подчинением приказу — скорее сработал инстинкт, подобный тому, как вода отступает перед брошенным камнем. Волна движения, зародившись на самом краю площади, стремительно катилась к центру, и в самом её сердце мерно шагал человек.
Один-единственный человек. В безупречно черном одеянии.
Китнисс медленно опустила лук.
Пит пересекал площадь без спешки, но и без тени сомнения. В его размеренной поступи сквозила та сокрушительная уверенность, которая лишает окружающих слов. Люди отшатывались, освобождая ему путь, и провожали его взглядами, в которых смешивались узнавание, изумление и нечто, напоминающее благоговейный трепет.
Они помнили его. Помнили, на что он способен, когда берет судьбу в свои руки.
Объективы камер синхронно развернулись в его сторону — операторы Плутарха обладали звериным чутьем на смену фокуса. Лицо Пита мгновенно заполнило исполинские экраны по всему периметру. Весь Панем в этот миг взирал на него: бледного, предельно собранного, с ледяным блеском в глазах человека, явившегося заявить свои права на финал.
Площадь погрузилась в звенящую тишину.
Койн осеклась на полуслове. На её лице лишь на краткое мгновение проступила растерянность, прежде чем она сумела вновь нацепить маску невозмутимости.
— Народ Панема! — её голос, усиленный динамиками, зазвучал чуть выше обычного, выдавая скрытое напряжение. — Поприветствуйте героя нашей борьбы — Пита Мелларка! Того, кто проложил нам путь к победе!
Раздались аплодисменты — нестройные, сбитые с толку. Толпа пребывала в замешательстве. Почему он здесь? Почему именно сейчас? И почему он, пренебрегая протоколом, идет прямо к подножию помоста, а не занимает место среди почетных гостей?
Пит замер в самом центре
