меня, и мою невольную спасительницу, схватил девчонку подмышку и, выбив окно плечом, выпрыгнул на улицу.
Мы промчались с десяток метров, перемахнули через невысокую оградку и повалились навзничь. Я прижал юную отравительницу, которая порывалась бежать дальше, к земле и прорычал:
— Лежи!
За спиной снова полыхнуло зелёным. Дом, из которого мы только что выбрались, просто перестал существовать. Он сложился внутрь, похоронив под собой и Вегайна, и рыцарей.
— Вставай, — сказал я, обращаясь к отчаянной девчонке.
Нужно обладать изрядной смелостью, чтобы лично заявиться к тем, кого собираешься отравить.
— Ага, — пискнула она, но вместо благодарности за спасение попыталась ударить меня стилетом в шею.
Однако на этот раз привычный приём не сработал. Я перехватил тонкую девичью руку и безо всякой жалости вывернул мерзавке запястье. Не люблю, когда в меня тычут острыми железками.
— Отпусти её, — сбоку неожиданно раздался звучный приятный голос. — Двенадцатая больше не будет пытаться причинить тебе вред.
«Двенадцатая? Какое оригинальное имя», — подумал я и повернулся в ту сторону, где находился говоривший.
В полумраке, разрываемом пламенем костров, виднелись мрачные силуэты вооружённых людей. Впереди всех стоял старик.
Слепой как крот, и седой как лунь.
Глава 12
Вместо того чтобы отпустить Двенадцатую, я ещё сильнее вывернул её запястье и подхватил оружие, выпавшее из ослабевшей девичьей руки. Это оказался не стилет, а самая обыкновенная вязальная спица, заточенная с одного конца и обмотанная узким кожаным ремешком с другого. Кустарщина жуткая, но весьма эффективная.
Короткое движение, и вяло брыкавшаяся отравительница встала между мной и противником, аккурат на линии возможной атаки. Теперь, если у кого-то из людей, находившихся за спиной старика, было дальнобойное оружие, они три раза подумают, прежде чем его применить.
Использовать подростка, почти ребёнка, в качестве живого щита — это поступок совсем нерыцарский, спорить не буду. Однако все настоящие рыцари были уже мертвы, а мне совсем не хотелось повторить их печальный опыт.
— Судьба лишила меня зрения, но я вижу то, что недоступно другим, — сказал старик. — Ты спел песнь смерти многим, но сегодня услышишь её сам, причём услышишь из моих уст. Никто другой не причинит тебе вреда, обещаю. Отпусти Двенадцатую, и тогда твоя песнь будет тихой и ласковой, почти нежной, а иначе…
Уточнять, что скрывалось за этим загадочным «иначе», он не стал. Видимо, для большего драматизма.
Что сказать, так поэтично мне ещё не угрожали…
— Очень польщён, но песнопения оставим на другой раз, — отрывисто произнёс я. — Прикажи своим людям отойти, а сам приведи мне коня. Мы с Двенадцатой немножко прокатимся, полюбуемся на звёзды, и только потом, если твои бойцы не выкинут какую-нибудь глупость, я её отпущу.
Я говорил негромко, спокойно и уверенно, но без агрессии. Несмотря на наличие заложника, излишне «борзеть» тоже не стоило. Это могло выйти боком.
В том, что слепой дедуля вместе со своими подручными представлял нешуточную опасность, я ни капли не сомневался. Кроме погребённых под обломками дома рыцарей, которых так ловко отравила Двенадцатая, вокруг хватало других подтверждений их несомненного мастерства в деле умерщвления себе подобных.
Повсюду валялись трупы тех, кто ещё совсем недавно и не думал помирать. Десятки людей… Казалось, смерть — незримая и неожиданная — настигла всех чуть ли не в одну секунду.
Нужно обладать невероятными навыками и огромным опытом, чтобы провернуть что-то подобное. Уж я, как никто другой, знал об этом…
— Мои бойцы? — переспросил старик, а затем развёл руки в стороны, словно добрый отец, который решил заключить в объятья всё своё большое семейство, и сказал: — У меня нет никаких бойцов — только дети.
Мрачные фигуры, скрывавшиеся за его спиной, словно по сигналу вышли из тьмы на свет.
«Детей» у старика оказалось не меньше двух десятков. Впрочем, ни о каком кровном родстве речь здесь точно не шла — слишком уж по-разному все они выглядели, — иначе плодовитости дедули оставалось бы лишь позавидовать.
Что примечательно, только четверть от них составляли взрослые мужчины и женщины. Все остальные были либо подростками, на вид ещё младше Двенадцатой, либо дошколятами лет шести-семи.
Одна малышка — белокурая девчонка в не по размеру длинной грязной рубахе, волочившейся по земле, — выглядела и вовсе года на четыре. Я даже не сразу разглядел в образовавшейся толпе её незаметную фигурку.
Впрочем, ни рост, ни возраст не помешали крохе мимоходом, будто бы между прочим, добить раненого, не ко времени дёрнувшего ногой. Самодельный «стилет» — точь-в-точь как у Двенадцатой — выглядел в её по-детски пухлых ручонках совершенно неуместно, однако на его смертоносности это никак не отразилось.
Скупой выверенный удар, и ещё один человек отправился в мир иной. Мило. Очень мило. Ничего не скажешь…
— Пусть твои «дети» отойдут, — отрывисто произнёс я, прижав спицу к шее Двенадцатой. — Или у тебя станет на одного ребёнка меньше.
Девчонка невольно пискнула, когда остриё коснулось её кожи. Это добавило убедительности моим словам.
Старик опустил руки, и его бойцы, медленно приближавшиеся ко мне, замерли на месте.
Если забыть о странном возрастном составе, они выглядели как самые обычные люди — простые лица, бедная одежда, неказистое оружие, сляпанное из разнообразного сельхозинвентаря… Всё грубое, самопальное — «мечи», сделанные из полотен для кос, «алебарды», изготовленные из тяпок. Такое «богатство» и сварганить можно буквально на коленке, и потерять в случае чего будет совсем не жалко.
— Мы слышим музыку там, где другие слышат только стоны боли и предсмертные хрипы, — тожественно сказал старик. — Время Двенадцатой ещё не истекло, но она, как и все мы, всегда готова отправиться в вечность. Каждый из нас знает — тот, кто поёт песнь смерти другим, рано или поздно насладится ею сам.
Старик замолчал. Если отбросить пафос его короткой речи, весь смысл можно было свести к одному предложению: «Смерть Двенадцатой нас, конечно, опечалит, но долго лить слёзы по ней никто не будет».
Эти неприятные для юной отравительницы слова почти сразу нашли своё подтверждение — её молчаливые «родственнички» неспешно двинулись в нашу сторону. Причём их нехорошие намерения не вызывали никаких сомнений. Они шли, чтобы убить меня, не больше и не меньше.
Ситуация складывалась непростая. С одним самопальным «стилетом» против такой толпы мне никак не вывезти даже при помощи магии. На людей моё заклинание действовало не очень эффективно, а серьёзных валунов или хотя бы больших деревьев, которые можно «взорвать» чарами, на равнинной местности попросту не было.
— А говорил, что сам споёшь мне песенку, — медленно отступая, произнёс я, — но вместо этого спустил с цепи весь свой ансамбль… Соврал, получается? Некрасиво.
Я не надеялся, что дедуля — «калач» тёртый и опытный — поведётся на такую простую, почти
