раз хотела прогуляться — здесь стало слишком душно…
Забава подхватила меня под руку — жест естественный, почти машинальный, но я почувствовал, как напряжены ее пальцы. Она вцепилась в мой локоть так крепко, словно боялась упасть без поддержки.
— Псковский, даже не думай лезть к ней в постель! — бросил мне вслед Стоян, и в его голосе смешались злость и зависть. — Она чужая невеста!
Я даже не обернулся. Не стоило тратить слова на того, кто их не заслуживал.
— Как же они мне надоели! — зло сказала Забава, как только мы вышли в коридор. — Ведут себя хуже необразованных бездарей, кичатся своими фамилиями, хотя кроме этих фамилий у них ничего нет!
Коридор был пуст и тих. Толстые ковры глушили наши шаги, хрустальные светильники отбрасывали мягкие тени на стены, украшенные старинными гобеленами. Нас окружал запах лаванды и ароматом богатства и власти.
— Ну почему же, — возразил я, стараясь говорить легко, почти шутливо. — У них есть руны на запястьях…
— У тебя тоже есть, но ты же не ведешь себя как озабоченный идиот…
Я промолчал. Перед глазами возник образ Лады — ее темные волосы, раскиданные по подушке, ее глаза, полные страсти, ее сильные руки, нежно обнимающие меня за шею. Я мысленно тряхнул головой, отгоняя видение. Мне в самую пору было вести себя именно так — как озабоченный идиот, тоскующий по женщине.
Мы дошли до двери моего номера. Забава остановилась, не отпуская мой локоть.
— Пригласишь на бокал морса? — спросила она, и я услышал в ее голосе мольбу о спасении от одиночества.
Секунду или две я колебался, глядя девчонке в глаза и пытаясь прочесть ее намерения. Серые глаза смотрели на меня прямо, открыто — без кокетства, без игры. В них была только усталость и одиночество. Бездонное, всепоглощающее одиночество человека, который потерял самое дорогое.
Я распахнул дверь, приглашая войти. В чтении мыслей не помогали даже девять рун на запястье.
Номер был просторным и роскошным — высокие потолки, огромная кровать под балдахином, антикварная мебель темного дерева. Окна выходили на Ладожское озеро, и через стекло были видны отблески лунного света на темной воде. Но эта роскошь казалась мне чужой, неуместной. После месяцев на Полигоне, после сырых подземелий и жестких лежанок — все это великолепие выглядело декорацией, театральным задником.
— Налей клюквенного, — попросила Забава, остановившись перед балконной дверью. — Хочется чего-то горького…
Я подошел к столику с напитками, налил морс в два хрустальных бокала. Темно-красная жидкость была похожа на кровь — и от этой мысли в горле встал комок. Слишком много крови я видел за последние месяцы. Слишком много ее пролил.
— Пойдем на балкон, — предложила Забава, принимая бокал. — Мне нужен воздух…
Мы вышли на балкон с бокалами в руках и, ежась от холода, встали у перил. Ночь была тихой, а небо — ясным. Поверхность Ладожского озера серебрилась в лунном свете и напоминала огромное зеркало, отражающее звездное небо. Мир казался мирным и безопасным — словно и не было никаких Игр, никаких Тварей и Прорывов, никакой смерти.
— Мне плохо без него, — неожиданно сказала Забава и выпила морс залпом, словно это был крепкий алкоголь. — Без него и от того, что я так и не призналась ему в любви…
Я посмотрел на Полоцкую и застыл на месте. В ее глазах стояли слезы — крупные, прозрачные, готовые вот-вот скатиться по щекам. Она не пыталась их скрыть, не отворачивалась, не прятала лицо. Просто стояла и смотрела на меня — беззащитная, сломленная, открытая в своем горе.
Девчонка не врала — это руны позволяли определять точно. Обостренное восприятие эмоций, способность чувствовать ложь на инстинктивном уровне — один из даров, которые давала рунная сила. Забава говорила правду. Она любила Всеслава Кудского, веселого балагура с озорными глазами. И поэтому была сама не своя после его гибели.
— Всеслав был хорошим парнем и моим другом, — сказал я и нежно вытер первую слезинку с ее щеки. Кожа под моими пальцами была холодной, почти ледяной. — Если бы не он, я был бы мертв…
— Я тоже, — призналась Забава, и ее голос дрогнул. — Он спас меня от Твари в первой тайной вылазке. Так мы и познакомились…
Она говорила тихо, почти шепотом, словно боялась спугнуть воспоминания. Ее глаза смотрели куда-то вдаль — мимо озера, мимо звезд, в прошлое, которое уже не вернуть.
— Это было ночью, в лесу, — продолжила она, обхватив себя руками, словно пытаясь согреться. — Я отбилась от группы, заблудилась. И тут на меня выскочила Тварь — огромная, черная, с горящими алыми глазами. Я была парализована страхом, не могла пошевелиться. А Всеслав… Он просто появился из ниоткуда. Бросился на нее, отвлек, дал мне время прийти в себя. А потом, когда все закончилось, улыбнулся и сказал: «Не благодари. Я просто не мог позволить такой красавице стать кормом для этой уродины!».
Она рассмеялась — коротко, горько, сквозь слезы.
— Типичный Всеслав. Всегда отшучивался. Даже когда было не до шуток.
— Почему ты не призналась ему в любви? — спросил я тихо.
Забава долго молчала, глядя на лунную дорожку на воде. Когда она заговорила, голос прозвучал глухо и безжизненно.
— Потому что любила. Любила и не хотела дарить пустых надежд. Он был моим первым и единственным парнем, но нам не суждено было быть вместе. Всеслав страдал бы меньше после расставания, думая, что я его не люблю.
Она резко повернулась ко мне.
— Холодно, — сказала Забава и посмотрела мне в глаза. В ее взгляде была просьба — безмолвная, отчаянная. — Обними меня…
Я обнял девчонку. Просто обнял — без задних мыслей, без желания, без расчета. Просто потому, что она нуждалась в тепле, в нежных прикосновениях, в ощущении, что она не одна в этом мире.
Забава крепко прижалась ко мне, уткнулась лицом в грудь и заплакала. Беззвучно, только плечи вздрагивали от рыданий. Ее тело сотрясалось как в лихорадке, а я молчал, поглаживая ее по голове, по спине, по дрожащим плечам.
Я молчал по многим причинам. Во-первых, потому что был косвенно виновен в смерти Всеслава — он погиб, защищая меня, приняв удар, предназначавшийся мне. Если бы я был внимательнее, если бы действовал быстрее, если бы… Тысячи «если бы» терзали меня каждую ночь.
А во-вторых — потому что у меня не
