приглушенные толстым стеклом.
После бурной ночи с Забавой меня мучило чувство вины. Оно свернулось тугим колючим клубком внутри, и при каждом воспоминании о прошедшей ночи выпускало острые иглы, царапая душу изнутри. Умом я понимал, что это чувство искусственно раздуто мной самим, что оно не имеет под собой реальных оснований, что я ничего никому не должен — но избавиться от него не мог. Как не мог избавиться от навязчивых образов, преследовавших меня с самого пробуждения.
С Забавой мне было по-настоящему хорошо, как не было ни с одной другой девушкой, даже с Ладой. Забава дарила мне то, чего я был лишен последние недели — человеческое тепло, искреннюю нежность, возможность хоть на несколько часов забыть о крови, смерти и мести. Ей со мной было тоже хорошо — я это чувствовал, видел в ее глазах, слышал в ее страстных стонах.
Но нас не связывали чувства. Только желание забыться, уйти от реальности, хоть ненадолго перестать быть теми, кем нас сделали Игры. Только животная страсть, которая кружила голову и не давала думать ни о чем, кроме секса. Мы использовали друг друга — два сломанных человека, пытающиеся склеить друг друга из осколков.
Я отхлебнул остывшего чая и поморщился — напиток стал горьким, противным, похожим на полынную настойку. И все же что-то царапало меня изнутри. Что-то, чему я не мог подобрать названия. Какое-то смутное ощущение неправильности, словно я нарушил какой-то неписаный закон, хотя формально никаких законов нарушено не было.
В дверь тихо постучали. Три коротких, деликатных удара — так стучит человек, привыкший к дворцовому этикету, знающий, как привлечь внимание, не потревожив лишний раз важную особу. Ауры рунника я не почувствовал, а значит, Забава все еще отсыпалась в своем номере двумя этажами ниже.
Раздосадованный неожиданным вторжением в свое уединение, я поставил бокал на подоконник и подошел к двери. Пальцы обхватили рукоять кинжала, спрятанного за поясом, а затем я откинул хлипкую защелку — жалкую пародию на замок, не способную остановить даже ребенка, не говоря уже о профессиональном убийце.
На пороге стоял Иван Федорович Козельский — управляющий апостольного князя Псковского. Все та же идеальная осанка, словно вместо позвоночника ему вставили стальной стержень. Все тот же идеально выглаженный костюм — темно-серый, классического покроя, без единой морщинки, словно он только что вышел из ателье. И все то же идеально сыгранное почтение — вежливая маска, за которой могло скрываться что угодно.
Старик ничуть не изменился с нашей последней встречи: его глаза смотрели на меня из-под стекол очков с профессиональной бесстрастностью слуги, привыкшего не выдавать своих истинных чувств.
— Доброе утро, Олег, — поприветствовал меня он, склонив голову в учтивом поклоне.
С легким злорадством я отметил, что поклон был ниже, чем при нашем первом знакомстве. Значительно ниже. Тогда, в первую нашу встречу, он едва обозначил кивок — выказал формальную вежливость, адресованную незаконнорожденному выскочке. Теперь же это был настоящий поклон — почтительный, уважительный, адресованный высокородному князю.
Ненавистное мне отчество «Игоревич» он не упомянул. Мелкая деталь, но я оценил ее по достоинству. Козельский был слишком опытным царедворцем, чтобы совершать подобные оплошности случайно. Если он опустил отчество — значит, понял, как сильно я его ненавижу. Понял и принял во внимание.
— Доброе утро, — ответил я и картинно вскинул брови, изображая легкое удивление. — Чем обязан столь раннему визиту?
Солнце едва выглянуло из-за горизонта, на часах было что-то около семи утра — время, когда нормальные люди еще досматривают последние сны. Но Козельский выглядел так, словно бодрствовал уже несколько часов — свежий и собранный. Преданные слуги князей порой забывали о собственных нуждах, растворяясь в служении своим хозяевам.
— Игорь Владимирович хотел бы побеседовать с вами с глазу на глаз, — мягко сказал старик, и его голос прозвучал так, словно речь шла о самом обычном приглашении на чаепитие.
Игорь Владимирович. Князь Псковский. Мой биологический отец. Убийца моей семьи.
— Не получится, — сказал я, не скрывая иронии, которая прорезалась в моем голосе помимо воли. — Не ощущаю давления его ауры!
Шестнадцатирунный князь Псковский должен был ощущаться за несколько сотен метров — как бушующий костер посреди ледяной пустыни. Но я не чувствовал ничего. Ни малейшего давления, ни отголоска чужой Силы.
— Игорь Владимирович ожидает вас на первом этаже гостиницы, в ресторане «Ладья», — ответил управляющий, не обратив ни малейшего внимания на мой тон. Его лицо оставалось непроницаемым — ни тени раздражения, ни намека на обиду. Идеальный слуга, вышколенный десятилетиями службы при дворе. — Я буду ожидать вас за дверью.
Несколько секунд я раздумывал — идти или не идти. Часть меня кричала, что это ловушка, что князь просто хочет заманить меня в укромное место и избавиться навсегда. Другая часть — холодная, расчетливая — напоминала, что убийство победителя Игр в гостинице накануне торжественных мероприятий было бы политическим самоубийством. Третья часть — та, что все еще хранила воспоминания о мести, о данной самому себе клятве — жаждала этой встречи. Жаждала увидеть лицо врага, посмотреть в его синие глаза и оценить пропасть, которая все еще нас разделяла.
В итоге я решился. От этого разговора мне в любом случае было не уйти. Рано или поздно мы должны были встретиться лицом к лицу — отец и сын, убийца и мститель. Лучше сделать это здесь и сейчас, нежели в Псковском Кремле.
— Буду готов через десять минут, — заверил я Козельского и закрыл дверь, не дожидаясь ответа.
Десять минут я потратил на то, чтобы привести себя в порядок — умылся, пригладил непослушные волосы, застегнул ворот рубашки, надел парадный камзол. Зеркало в ванной отразило мое лицо — осунувшееся, с темными кругами под глазами, с жестким, почти злым выражением.
Кинжал я оставил на месте, за поясом. На всякий случай.
По шикарным коридорам гостиницы мы с Козельским шли молча. Его шаги были бесшумными, как у призрака, — мягкие подошвы скользили по ковровым дорожкам, не издавая ни звука. Мои, напротив, гулко отдавались в тишине раннего утра, словно барабанный бой, возвещающий о приближении казни.
Псковский явился ко мне лично, презрев все устои и правила. Это было странно. По всем канонам придворного этикета, это я должен был явиться к нему — младший к старшему, сын к отцу, подданный к господину. Апостольный князь не покидал своей резиденции ради встречи с кем бы то ни было, кроме Императора. Его визит сюда, в эту гостиницу — пусть
