Фёдорович, плохие новости.
— Даже так? И какие же? — видно было, что издатель напрягся.
— Я не врач и не возьмусь судить о состоянии вашего здоровья, — сразу выставил я защитную оговорку, — но вот Ангелина Павловна, надо полагать, считает, что вы тяжело больны и жить вам осталось недолго. Простите, Иван Фёдорович, я не вполне точно выразился, — поправился я. — Не считает. Она в том уверена.
Смирнов нервно зашевелил пальцами, на его лице отчётливо проступила смесь испуга и недовольства.
— Почему вы так говорите? — спросил он.
— Потому что именно так Ангелина Павловна и привыкла устраивать свою жизнь, — ответил я. — Заводчик Фалалеев, с коим она сожительствовала в Минске, через год скончался от застарелой болезни. Отставной палатный советник Гуров, если бы его не отравила невестка, также прожил бы недолго, потому как был давно и неизлечимо болен. Причём о болезни Гурова Красавиной было точно известно ещё до того, как они познакомились. Согласитесь, Иван Фёдорович, это уже выраженный modus operandi, [1] — ввернул я учёную латынь, чтобы придать своим словам убедительности.
— Пожалуй, вы правы, Алексей Филиппович, — криво усмехнулся Смирнов. — Прямо чёрная вдова какая-то…
— Не совсем так, — решил я добавить своим словам объективности. — И с Фалалеевым, и с Гуровым Ангелина Павловна жила душа в душу, оба они прожили остаток своих дней, окружённые с её стороны добротою и любовью. Это установлено доподлинно. [2]
— Что же, Алексей Филиппович, премного вам благодарен за прямоту и столь ценные сведения, — задумчиво произнёс Смирнов. — Но вы же понимаете…
— Понимаю, — оборвал я его. — Строго между нами.
Уж не знаю, в каких мыслях и чувствах оставил я уважаемого издателя, сам же покинул его в некотором недоумении. Вот почему, спрашивается, наводить справки о Красавиной он взялся у меня, а не у своих приятелей из Палаты тайных дел? Хотя… Ну что они могли ему сказать? Только то, что есть в розыскном деле по отравлению Гурова. А я-то с актрисой знаком лично, да и по розыскному делу знаю куда как больше, нежели в нём можно вычитать. Впрочем, у того, что Смирнов не обратился с этим вопросом к тайным, могла быть и другая причина — дело-то сугубо личное, вот и не пожелал Иван Фёдорович посвящать в него своих партнёров. В любом случае, не настолько вопрос этот для меня важен, чтобы так уж сильно о нём задумываться, и уж тем более не стал важным сейчас, так что не буду я в дальнейшем Смирнова о том спрашивать. Пусть моя осведомлённость об особых отношениях успешного издателя с тайным ведомством остаётся пока что при мне.
Кстати, а вот с вопросом, откуда госпоже Красавиной известно состояние его здоровья, Иван Фёдорович к тайным наверняка обратится. М-да, тут Ангелине Павловне не позавидуешь — её образ действий в данном случае может доставить ей куда больше неприятностей, чем пользы.
Но какова Красавина! Неужели кончились деньги, что покойный супруг оставил ей в облигациях? Или она полагает, что лишними деньги не бывают? Поговорить, что ли, с нею да сделать ей внушение? А вот зачем? Так ли оно мне нужно? Как я понимаю, это и тайные сделать могут, а уж их-то внушение всяко построже моего окажется. С другой стороны, на Красавину у меня были виды в привлечении средств к устройству общества женского здоровья или хотя бы женского гимнастического общества, и если тайные совсем уж её застращают, могут возникнуть известные, то есть как раз пока и неизвестные, сложности, но всё же, поразмыслив, я решил от профилактической беседы с актрисой воздержаться. Вот если она сама, испугавшись тайных, ко мне прибежит, тогда и поговорю.
Встал передо мной и другой вопрос — стоит ли рассказать об очередной затее Ангелины Павловны Шаболдину? Оно, конечно, разговор со Смирновым вышел доверительным и разглашать даже приставу обстоятельства частной жизни собеседника я не вправе. Опять же, случись, не дай Бог, что с Иваном Фёдоровичем, розыск там вести тайные будут, а не губные. Нет, можно рассказать приставу сей анекдот, не называя предмет нового интереса Красавиной, но в чём тогда вообще будет смысл такого сообщения? В общем, подумал я, подумал и решил ничего приставу не говорить, во всяком случае, не говорить сейчас. Получит эта история своё развитие, тогда и поглядим. Если, конечно, получит.
Имелась, однако же, и другая причина, по которой рассказывать Шаболдину об очередных поползновениях Красавиной я желанием не горел. Состояла она в том, что пусть и сам пристав, и его начальство прекрасно понимали, от каких неприятностей избавило их моё предложение устроить мировую с Мартыновым, пусть они и оформили всё самым безупречным образом, но история с воровским проникновением в мой дом так и осталась досадной неудачей губного сыска, хотя и никакой вины самих губных в том не было. Если бы не Палата тайных дел с её непонятными играми, того «Иван Иваныча» Шаболдин рано или поздно разыскал, а так… В общем, подбрасывать после такого Борису Григорьевичу ещё одну задачку, решить которую ему наверняка опять не дадут, было бы с моей стороны по меньшей мере неприличным.
Кстати, Мартынов и Курдюмов, когда тайные вернули их губным, поведали, что да, предъявили им для опознания «Иван Иваныча», живого и вроде бы даже не сильно помятого, но какого-то очень уж грустного. Оба его опознали, опознали уверенно и сразу. Что ж, значит, моему дому теперь точно ничто не угрожало, и понимание этого несколько примиряло меня с потерей возможности эту загадку разгадать. Оставалось только плюнуть, выругаться, выкинуть всё это из головы и окунуться в свои дела, коих мне, уж поверьте, более чем хватало.
…Если кто полагает, что переводить книгу с чужого языка на родной, да ещё когда и чужой язык знаешь неплохо, и родным владеешь на должном уровне, так уж легко, то спешу разочаровать — вот ничего подобного. Во-первых, речь идёт о научном труде, а значит, термины, определения и сведения должны быть переведены и предельно точно, начисто исключая даже малейшую возможность их неверного понимания и толкования, и именно так, как их привыкли понимать те, кто говорит с тобою на одном языке. Во-вторых, крайне желательно сохранять присущую автору манеру изложения, однако же не в ущерб пониманию теми, для кого язык автора родным не является. И, в-третьих, старательно ограничивая всяческую отсебятину, иногда всё же приходится вставлять от своего имени примечания, при
