лес Шатунова превращался в мёртвую зону – медленно, неотвратимо, как гангрена, которая ползёт по живому телу.
– Спасибо за предупреждение, Николай Семёнович.
– Благодарность принимается в форме того загадочного "кое-чего получше оленины", которое вы мне обещали, – Нефёдов мгновенно вернулся к своему привычному тону, словно переключил тумблер. – Прохор! Гони!
Шофёр кивнул и газанул. Машина выехала на лесную дорогу.
Ехали мы молча. Нефёдов, против обыкновения, не болтал, а смотрел в окно, постукивая табакеркой по колену. Лиза перебирала содержимое своей сумки, проверяя склянки.
Я смотрел на лес за окном и чувствовал, как он меняется с каждой верстой. Мой лес – живой, гудящий, полный силы – остался позади. Здесь деревья стояли тише, ниже, и в их кронах не было птиц.
Когда автомобиль съехал на колею у ручья и остановился, я первым вышел наружу.
И сразу понял, что дело плохо.
Мой лес за спиной, по ту сторону невидимой границы, ещё посылал мне слабый отголосок тепла – как рука друга, протянутая из-за закрытой двери. А здесь – ничего. Деревья стояли, но для моего дара они были мертвы. Словно я пытался заговорить с камнем. Ни связи, ни подпитки. Только то, что я принёс с собой внутри. А принёс я немного. Каналы после тренировки с Яриной всё ещё ныли, как перетруженные мышцы.
Паршиво. Но отступать нельзя.
– Обратно заберёте нас через четыре часа, – сказал я Нефёдову. – На этом же месте.
– А если задержитесь?
– Уезжайте тогда. Вернёмся своим ходом.
Нефёдов вышел из машины, поправил горчичный костюм. Посмотрел на меня и протянул руку.
– Удачи, Дубровский, – сказал он просто, без театральности. – Если вас убьют, я буду первым, кто произнесёт речь на похоронах. Заранее предупреждаю – она будет длинной и очень смешной.
– Постараюсь не давать вам повода, – я пожал его ладонь.
Автомобиль развернулся и уехал к поместью Шатунова. Нефёдов направлялся к барону с визитом по своим делам – артефакт, который он хотел выкупить, служил прекрасным прикрытием.
Мы с Лизой остались одни.
Тишина. Ни ветра, ни птичьего щебета. Только ручей журчал у обочины – единственный живой звук в этом мёртвом лесу.
Я сделал первый шаг за границу стволов, росших у дороги.
Идти по лесу Шатунова было скверно. Кора в серых пятнах, как на шраме Ярины. Ветви кривые, изломанные, будто деревья корчились от боли. Подлесок – жухлый, цвета старой соломы. Трава не пружинила под ногами, а ломалась с сухим хрустом. Запах – не прелой листвы и свежей смолы, как у меня, а чего-то кислого, болезненного. Как в палате с тяжелобольным.
– Здесь дурно, – негромко сказала Лиза. Она шла за мной, ступая осторожно, как по тонкому льду. – Земля стонет. Я не друид, но чувствую.
– Аномалия так воздействует, – объяснил я сквозь зубы. – Без работающей печати она с лёгкостью просачивается сюда. Шатунов об этом, скорее всего, знает, ведь он пытался починить печать самостоятельно. Хотя его магия для этого не предназначена. Не в его гордости просить кого-то о помощи, даже если угроза может уничтожить весь его лес.
– А ты бы починил? – спросила Лиза. – Если бы он попросил?
Вопрос меня застал врасплох. Я обернулся. Лиза смотрела на меня спокойно, без подвоха. Просто хотела знать.
– Да, – ответил я. И понял, что не вру. – Починил бы. Не ради Шатунова, а ради леса. Ради людей, которые живут по соседству и понятия не имеют, что аномалия подбирается к их деревням. Печать – это не собственность барона. Это защитная стена. А стены защищают всех.
Лиза кивнула. Ничего не сказала. Но я заметил, как уголки её губ чуть дрогнули, и в глазах мелькнуло что-то тёплое.
Мы шли около получаса. Печать, согласно моим записям, должна была находиться в дубовой роще к северо-востоку от поместья.
Мы вышли к ней, и я увидел десяток старых дубов, корявых, но живых. Закрыл глаза, протянул дар в землю, ища знакомую пульсацию.
Ничего.
Пусто. Словно я искал колодец в пустыне.
– Лиза, посмотри через линзу, – попросил я.
Она достала артефакт. Приложила к глазу, медленно повела взглядом по роще.
– Пусто, – подтвердила. – Никакой магической активности. Обычные деревья.
Я перепроверил карту. Координаты совпадали. Печать должна быть здесь. Я трижды сверял записи ещё дома. Но печати не было, чёрт возьми!
Опустился на колено, прижал ладони к земле. Послал дар глубже – не по поверхности, а в самую толщу почвы, туда, где переплетаются корни и жилы грунтовых вод.
Чужая земля отзывалась нехотя, словно разговаривал с глухим стариком – приходилось кричать, чтобы тебя услышали. Но на самой границе восприятия я поймал отголосок.
Слабый. Дрожащий. Как пульс человека, балансирующего на краю обморока.
Но в этот пульс двигался.
Я открыл глаза и посмотрел на Лизу.
– Печать не здесь. Она переместилась.
– Печати не перемещаются, Всеволод, – она нахмурилась. – Они привязаны к якорю.
– Именно. Якорь – это дерево. И дерево сейчас где-то ходит.
Её брови поползли вверх.
– Ходит? Не в твоих землях?
– Ты верно услышала.
Я объяснил на ходу, пока мы шли на сигнал. По мере приближения пульсация становилась сильнее – и неправильнее. Энергия печати была искажена, словно чистый аккорд, в который кто-то вплёл фальшивую ноту. И я уже знал, кто этот "кто-то".
Шатунов. Барон понял, что печать погибла, и решил починить её самостоятельно. Без чужой помощи. Влил в дуб свою боевую магию – единственную, которой владел. Магию крови, предназначенную для разрушения, а не для созидания. Тонкая структура древней печати встретилась с грубой, агрессивной силой, и…
Мы нашли результат на поляне, в полуверсте от рощи.
Он был отвратителен.
Вековой дуб, некогда величественный, теперь представлял из себя сущий кошмар. Корни не были в земле. Они переступали по ней, как паучьи лапы, оставляя в почве глубокие рваные борозды. Ствол перекрутился, кора пошла багровыми трещинами, из которых сочилась густая тёмно-красная жидкость. Крона шевелилась без ветра, ветви хлестали воздух, как щупальца слепого хищника.
А в сердцевине ствола, за слоями искорёженной коры виднелось тусклое, болезненное свечение. Печать.
– Боже мой… – прошептала Лиза, попятившись. – Это… оно живое?
– К сожалению, – ответил я, не отрывая взгляда от дуба. – Шатунов хотел починить печать, чтобы аномалия не расползалась по его земле. А дуб от такого обращения сошёл с ума и обратился в монстра.
Дуб дёрнулся.
