подстилку и затаился. Погоня, кажется, отстала. Я осторожно поднял голову над корягой, за которой прятался. Лес молчал. Прежнее предгрозовое безмолвие, рыжий мох, желтая хвоя, ветки, иссохшие до белизны. Над ними — набрякшее тучами небо.
— И это все? — прошептал я. — Это пресловутые ужасы эрликова царства?
И тут меня огрели чем‑то тяжелым по затылку.
Когда я очнулся, немилосердно болели плечи и спина. Я сидел, опираясь на что‑то твердое. Руки были скручены сзади. Оглядевшись, я обнаружил, что нахожусь в яме. Посреди ямы торчал высокий столб, к которому меня и привязали. Вверх тянулись земляные стены. Пахло прелью и свежим раскопом. Я подогнул под себя ноги и попробовал встать. Со второй попытки мне это удалось, и, поднявшись на цыпочки, я попробовал выглянуть за край. Не получилось — до поверхности было еще добрых полметра. Сверху нависло все то же угрюмое небо, теперь вдобавок побуревшее и подсвеченное оранжевыми всполохами. Откуда‑то неподалеку доносились глухие удары.
— Эй! — заорал я. — Кто‑нибудь!
Никто не откликнулся. Я оглянулся и осмотрел столб внимательней. Пожелтевшая от дряхлости древесина. Казалось, дерни посильнее — развалится в труху, однако от всех моих рывков столб и не шелохнулся. Устав рыпаться, я присел на землю и принялся ждать. Ничего не происходило. Цвет неба не менялся — если солнце и собиралось зайти, то передумало. Все те же сотрясавшие стенки ямы глухие удары не прекращались. Комки земли осыпались с тихим шелестом. Устав сидеть неподвижно, я снова затряс столб, задергал веревки. Добился лишь того, что до крови содрал запястья. И снова заорал:
— Эй!
Ничего. Что самое поганое, я не чувствовал ни обычной злобы, ни страха. Только очень хотелось пить.
— Эй, воды! Дайте воды! Эй, люди! Кто‑нибудь!
Я орал, пока не сорвал голос. Потом улегся у подножия столба и уставился вверх.
Так прошло дня три.
То, что мне показалось тремя днями.
Я устал кричать.
Я уже не пытался свалить столб.
Я перестал надеяться, что за мной придут.
Удары. Буровато‑оранжевое небо. Тихий шелест земляных комьев.
На четвертый день пошел дождь. Засмеявшись или заплакав от радости, я подставил рот под редкие капли.
Вода оказалась горькой и только увеличила жажду.
Они начали приходить, кажется, на пятый день. Или это была наконец ночь — мне показалось, что стемнело. Или просто потемнело у меня в глазах.
Они присаживались у края ямы. Тут были все: и Карл Маркович, и его неудачливый преемник, и люди, и свартальвы, и цверги, и даже несколько альвов — хотя вроде из них я никого не успел прикончить.
Некоторые молча смотрели.
Некоторые швырялись в меня камнями и палками, не особенно, впрочем, больно — или от усталости я не чувствовал боли.
Некоторые бормотали оскорбления или жалобы.
Я плохо слышал.
Один, которого я не признал, помочился мне на голову. Я наклонился к образововашейся лужице, чтобы выпить мочу, но она быстро впиталась в сухую землю.
На седьмой день я начал биться затылком о столб в надежде потерять сознание. Видения мои от этого стали лишь причудливей. Например, появилась мать, улыбнулась, поманила пальцем, бесстыдно расстегнув лиф платья.
Последней пришла Тенгши. Я почти ожидал, что она присядет у края ямы на корточки и опорожнит кишечник, однако поздняя гостья не делала ничего. Стояла, теребила платок на плечах.
Я с трудом разлепил губы в сухой корке и прокаркал:
— Что тебе надо?
Не говоря ни слова, она размотала веревочную лестницу и сбросила ее в яму. И кинула к моим ногам нож — быть может, тот самый. И ушла.
Казалось, годы у меня заняло подцепить нож и подвинуть ближе. Еще несколько десятилетий я распиливал веревку. Наконец веревка подалась. Я подполз к лестнице и стал карабкаться наверх. Из последних сил подтянулся к краю. Вывалился из ямы. Поднял голову, чтобы оглядеться…
И тут меня огрели чем‑то тяжелым по затылку.
— Очухался, братело? Долго же ты был в отключке.
Я заморгал на резкий свет. Кругом тарахтело, слышался отчетливый запах бензина. Я попытался рассмотреть склонившееся надо мной бородатое лицо, и тут пол хорошенько тряхнуло. Я клацнул зубами, чуть не прикусив кончик языка.
— А то, — раздумчиво протянул обладатель бородатой хари. — Хреновые здесь дороги, одни колдобины. З‑32567 так язык и отхватил, с тех пор мычит только. Так что ты пасть больно‑то не распахивай.
— Ты кто?
Вопрос мой, кажется, мужика удивил.
— Как кто? Как и ты, беглый. Поймали нас Церберы на Гнилой Развилке…
Я никакой Гнилой Развилки не помнил в упор. Не помнил почти ничего с того момента, как отошел от озера с утопленницей. Кажется, от кого‑то бежал. Где‑то сидел. Пить хотелось зверски.
— Вода есть?
Мужик порылся где‑то под ногами и вытянул пластиковую бутылку с водой. Я попробовал приподняться и обнаружил, что руки у меня связаны — или скованы — за спиной. Мужик понимающе хмыкнул.
— Это потому, что ты сопротивление оказал при задержании.
— А что, не надо было?
— Вообще не стоит. Поймали — сдавайся.
Добрый попутчик открутил пробку и сунул мне в рот бутылочное горлышко. Потекла теплая, с горьковатым привкусом вода. Я жадно глотал, и тут грузовик тряхнуло опять. Вода хлынула не в то горло. Я закашлялся. Попутчик треснул меня по спине.
Между бортом грузовика и брезентовым верхом было порядочное расстояние. В дыру пробивался оранжево‑ржавый свет. Сейчас, когда я попривык, он уже не казался таким резким.
— Сколько мы уже едем?
— В смысле?
— Сколько времени?
— С тех пор, как в грузовик нас засадили.
— Сколько часов?
— Часов?
Мужик, кажется, не понимал. У них тут что, время не считают?
— Ну, когда загрузили нас — полдень был? Утро? Вечер?
— Ты о чем говоришь?
Та‑ак. Приехали. Я снова вгляделся в оранжевый свет. Это был не закат. А если не закат, то что?
Устав таращиться на кислотного оттенка сияние, я оглядел своего спутника. На нем была примерно такая же униформа, как на тех, от кого я убегал. Как их там? Церберы? На груди пришит номер. К‑72563.
— Тебя как зовут, друг?
Мужик ткнул пальцем в бирку.
— Имя у тебя какое?
Бородатый снова заморгал. Хорошенькое дело.
Итак, что мы имеем: какая‑то тюрьма. Лагерь. Зона. Заключенные, у которых нет имен, только номера. Охранники‑Псоглавцы. На границе зоны, откуда нас, судя по всему, везут — Гнилая Развилка. Тоже пригодится на случай повторного побега. Вечно‑оранжевый цвет неба. Негусто.
Задрав голову к верху грузовика, я ухмыльнулся и сказал:
— Без воображения работаете, господин Черный Эрлик.
Бородатый уставился на меня, как на психа:
— Ты с кем сейчас говорил?
