победой. Пойдём. Нам тоже не следует задерживаться…
— Граф, с вашего позволения, я хотел бы пообщаться с вашим будущим зятем.
Прозвучавший за нашими спинами голос с китайским акцентом заставил меня внутренне поёжиться. А вот Игнатьев, не заметивший моих мысленных метаний, оказался удивлён.
— С Алексеем?
— Да, — подошедший к нам Джао чуть склонил голову, после чего посмотрел на меня. — Мне кажется, что нас ждёт крайне интересный разговор…
Глава 13
Услышав это, Игнатьев посмотрел на меня одновременно с удивлением и недоумением в глазах. И, конечно же, Джао заметил этот брошенный в мою сторону взгляд.
— О, уверяю вас, граф, ничего такого, — с улыбкой проговорил китаец. — Вы же знаете, насколько в Китайском Царстве ценят традиции и семью. Вот и мне интересно будет пообщаться с вашим будущим зятем. Ведь, как вы сами недавно сказали нашему собеседнику, совсем скоро он станет частью вашей семьи, а вы не привыкли затыкать рот своим близким. Не так ли?
Честно, если бы я наблюдал за этим разговором откуда-то со стороны и с безопасного расстояния, то я бы поаплодировал этому китайцу. Настолько нагло вывернуть сказанные ранее Игнатьевым слова, да так, чтобы у него теперь не было ни единого шанса от них отказаться… ну что сказать — такое зрелище дорогого стоит.
К сожалению, я сейчас находился именно на своём месте, а потому очень хотел бы, чтобы Игнатьев всё-таки взбрыкнул.
К моему несчастью, поступил он ровно наоборот.
— Конечно, Джао, — с натянутой улыбкой ответил граф. — Я не против.
Сказав это, он повернулся ко мне с таким видом, что мне даже угадывать не нужно было, что именно означает его взгляд. После этого меня ждёт очень обстоятельный разговор с графом о предмете будущей беседы.
— Алексей, найди меня, когда вы закончите.
— Конечно, ваше сиятельство, — пообещал я с уверенностью, которой совсем не ожидал.
Ещё раз кивнув мне, Игнатьев попрощался с Джао, после чего оставил меня наедине с китайцами.
— Проводите меня, Алексей Романович? — спросил Джао, указав рукой в сторону одного из залов галереи.
— С удовольствием, — не моргнув и глазом, соврал я, и мы с ним направились в сторону широкого коридора.
— Как вам Иркутск, Алексей Романович? — как ни в чём не бывало поинтересовался китаец, идя рядом со мной.
Понятно, что всё это фарс. Он не позвал бы меня для личного разговора просто так. Тут даже к гадалке ходить не нужно. Тогда для чего? Что за этим кроется? Проверка на вшивость? Хочет подловить меня?
А что, если он и так все знает? Что, если ему известно, что за лицом Измайлова скрывается совсем другой человек?
— Хороший город, — выбрал я максимально осторожный и безопасный ответ.
— Но не такой хороший, как Владивосток, должно быть, — улыбнулся Джао. — Уверен, вы тоскуете по дому. Может быть, по семье?
— Империя считает, что здесь я принесу больше пользы, — произнёс я, и Джао изобразил тяжкий вздох.
— Ах, тяготы долга служения. Как же я понимаю вас, Алексей Романович. Всегда тяжело служить своему господину вдали от родного дома. Но таков ведь наш с вами долг, не правда ли?
На это я выдавил максимально дружелюбную улыбку и кивнул.
— Без сомнения.
Мы вошли в просторный зал, увешанный полотнами разных размеров. Увидев, что здесь довольно много людей, я мысленно выдохнул с облегчением. Всё-таки не думаю, что они станут предпринимать что-то прямо тут, на глазах такого количества свидетелей.
Правда, мерзкий голос откуда-то с самых задворок сознания тут же напомнил, что на рынке им это нисколько не помешало.
— Скажите, Алексей, вам нравится живопись? — полюбопытствовал китаец, когда мы подошли к одному из висящих на стене полотен. — Как вам эта работа?
Я посмотрел на картину. На первый взгляд — ничего особенного. Классическое полотно среднего размера, написанное маслом. Несмотря на то что Луи всегда рекомендовал мне работать именно с артефактами, искусство он также не обходил стороной. Да, красть его на продажу — не самая хорошая затея: сложно найти покупателя. Надёжного покупателя, я имею в виду. Но вот если есть конкретный заказ, да ещё и за хорошую сумму, то почему бы и нет. Так что кое-какие уроки по искусствоведению я от него в своё время получил, и характерную для позднего Возрождения глубину и изображённую краской мягкую игру света опознал сразу же.
За исключением этого ничего особенного на самой картине я не увидел.
Нарисованный богато одетый мужчина стоял вполоборота у зеркала. Его лицо было освещено, тогда как остальная часть написанного на холсте помещения тонула в полумраке.
— Ничего особенного, — пожал я плечами, чем, похоже, вызвал у китайца ехидную усмешку.
— Ну как же! Приглядитесь получше, Алексей. Видите? Зеркало, к которому он обращён, потускнело. В отражении мужчина улыбается, но если смотреть не в зеркало, а на самого героя картины, видно иное. Присмотритесь.
Стараясь сохранять на лице выражение вежливой заинтересованности, я вновь посмотрел на картину, в этот раз уделив немного больше внимания деталям. В отличие от отражения губы самого мужчины были сжаты в тонкую линию, взгляд холоден, а пальцы скрытой за спиной руки сжимали тонкий кинжал с украшенной рукоятью, как если бы он угрожал собственному отражению.
На заднем плане, почти теряясь в тени, смутно угадывались другие фигуры. Даже не столько люди, сколько намёки на их лишённые лиц силуэты.
Чуть опустив глаза к табличке под рамой, я прочитал название.
— «Человек и его отражение».
— Забавно, не правда ли? — негромко произнёс Джао. — Это последняя работа Лоренцо де Кастеллари. Италия, самый конец шестнадцатого века.
— Забавно то, что вы столько об этом знаете, — хмыкнул я. — Слышал, что в Китайском Царстве не отдают должное европейскому искусству, считая его чересчур…
— Пустым? — подсказал мне Джао, растянув губы в ещё одной улыбке так, что показались его зубы.
— Скорее лишённым глубины, — предложил я.
— О, Алексей, это не пустые домыслы. На наш вкус европейское искусство и правда не обладает той… как вы выразились, глубиной, к которой привыкли мы. Но порой встречаются и такие, весьма проникновенные работы.
— И в чём же её проникновенность? — бесстрастно поинтересовался я.
— А вы взгляните, какая прямая, но изящная метафора лжи и лицемерия, разве нет? Изображённое здесь зеркало является не попыткой к самопознанию, а средством контроля. Контроля для человека, который не ищет правды о себе.
Я оторвал взгляд от картины и посмотрел на Джао.
— А что тогда?
— Он проверяет, насколько убедительно выглядит маска, которую он носит, — пояснил китаец. — Безликие фигуры позади — аллюзия на общество, которому не важна правда, пока
