отец, мать и два старших брата. Они были одеты в свою лучшую одежду — чистую, но потёртую, пахнущую мукой и дрожжами. Отец держал в руках буханку хлеба, завёрнутую в клетчатую ткань. Традиционное подношение, когда навещаешь новый дом.
— Пит, — сказал отец и осёкся, его глаза изучали сына с осторожностью человека, встретившего знакомого зверя в дикой природе.
— Привет, пап, — Пит отступил в сторону, впуская их. — Проходите.
Они вошли молча, оглядываясь по сторонам с плохо скрытым изумлением. Мать — обычно резкая и прямолинейная — казалась необычно сдержанной. Её губы были плотно сжаты, руки скрещены на груди. Братья — оба крупные, мускулистые от работы в пекарне — держались позади, их взгляды скользили от Пита к интерьеру и обратно. Словно не знали, куда безопаснее смотреть.
— Хороший дом, — наконец произнёс старший брат, Райан. Его голос звучал натянуто. — Очень... просторный.
— Да, — согласился Пит. — Слишком просторный для одного человека. Я хотел попросить вас жить со мной.
Повисла неловкая пауза. Отец протянул хлеб.
— От нас. Для... для твоего нового дома.
Пит взял буханку, чувствуя её тёплую тяжесть. Она пахла домом, детством, утренними сменами в пекарне, когда он помогал отцу замешивать тесто.
— Спасибо, — сказал он тихо.
Они прошли в гостиную. Сели — неуклюже, на краешках дорогих диванов, словно боялись их испачкать. Пит опустился в кресло напротив, и расстояние между ними казалось больше, чем несколько метров.
Мать первой нарушила молчание.
— Мы смотрели Игры, — её голос был ровным, тщательно контролируемым. — Всё что там происходило.
— Я знаю, — ответил Пит.
— То, что ты делал там... — она не закончила фразу, но её взгляд сказал всё.
Младший из его братьев, Грэм, сглотнул.
— Это правда был... ты? — спросил он, его голос дрогнул. — Или это было... что-то ещё?
Пит посмотрел на него — на этого девятнадцатилетнего парня, который когда-то учил его бросать мешки с мукой, который защищал от хулиганов в школе. Сейчас Грэм смотрел на него со странным выражением, чем-то похожим на страх.
— Это был я, — сказал Пит просто. — Но та версия меня, которую вы не знали.
— Как? — отец наклонился вперёд, его лицо выражало искреннее недоумение. — Как ты научился так... драться? Убивать?
Пит задумался, выбирая слова.
— У каждого есть способности, о которых он не знает, пока не окажется в ситуации, требующей их проявления, — сказал он медленно. — Игры показали ту часть меня, которая всегда была там. Просто спрятанная где-то глубоко внутри.
Мать покачала головой.
— Это не тот мальчик, которого я растила.
— Нет, — согласился Пит, встречая её взгляд. — Это мужчина, которым пришлось стать, чтобы выжить.
Тишина растянулась, тяжёлая и неудобная. Райан ёрзал на диване. Грэм изучал свои руки. Отец смотрел в камин, хотя тот был не зажжён. Наконец, Пит встал.
— Хотите посмотреть дом? — предложил он. — Здесь есть кухня с настоящей духовкой. Профессиональной.
Упоминание чего-то знакомого — кухни, выпечки — немного разрядило атмосферу. Они встали, последовав за ним. Кухня действительно впечатляла. Мраморные столешницы, современная техника, огромная духовка. Отец замер на пороге, его глаза расширились.
— Такой духовкой можно было бы... — он не закончил, но Пит понял.
— Если хотите, можете приходить печь здесь, — сказал он. — В любое время. Считайте это расширением пекарни.
Что-то в лице отца смягчилось. Не полное принятие, но начало. Остаток визита прошёл в осторожной беседе — о доме, о быте, о призовых, о том, как будет организована жизнь теперь. Они не говорили об Играх. Не говорили о том, что Пит сделал на арене. Словно молчаливо договорились, что эта тема слишком сложна для первого вечера.
Когда они уходили, отец задержался на пороге.
— Нам нужно время, — сказал он тихо, глядя Питу в глаза. — Понять всё это. Понять тебя. Но ты всё ещё мой сын. Это не изменится.
Пит кивнул, чувствуя, как что-то сжимается в груди.
— Я знаю, пап.
Дверь закрылась, и Пит остался один в огромном, пустом доме. Он прошёл обратно в гостиную, сел в кресло, глядя на буханку хлеба, оставленную на столе. Через некоторое время, закончив с гигиеническими процедурами, лёг на кровать, не раздеваясь. Просто лежал и слушал.
Тишина. Пит открыл глаза, встал, и подошёл к окну. Снаружи темнота, только лунный свет. Лес неподвижен, ветра нет. Он различил движение. Слева, у края опушки. Тень, быстрая, низкая. Замерла. Потом сместилась вправо, исчезла за деревьями.
Пит смотрел ещё десять минут. Тень не вернулась. Но он знал, что она там.
***
С каждым днём расстояние сокращалось — медленно, незаметно, но неуклонно.
Отец начал приходить по утрам, и они вместе пекли хлеб на новой духовке. Работали молча, руки двигались в знакомом ритме — замешивали, формовали, ставили в печь. Это было общение без слов, терапия через привычное действие.
Райан появлялся по вечерам, приносил новости из округа, рассказывал о пекарне. Постепенно его напряжённость уходила, заменяясь чем-то более похожим на любопытство.
Грэм был более осторожным, но однажды, когда Пит рисовал эскизы для украшения торта (старая привычка, от которой он не мог отказаться), младший брат подошёл, посмотрел через плечо.
— Красиво, — сказал он просто. — У тебя всегда был талант.
— Спасибо, — ответил Пит, и что-то в тоне Грэма — нормальное, почти обыденное — согрело его изнутри.
Мать оставалась самой сдержанной. Она приходила раз в несколько дней, приносила еду, проверяла, всё ли в порядке. Не задерживалась надолго. Но однажды, уходя, она остановилась у двери.
— То, что ты сделал для этой девочки, — сказала она, не оборачиваясь, — для Китнисс. Защищал её, и вернулся с ней вместе. Это было... правильно. Им было очень тяжело после потери кормильца.
Она ушла, не дожидаясь ответа, но Пит почувствовал, что что-то сдвинулось. Не принятие, но признание. Того, что он был не монстром, а человеком, сделавшим невероятное, невозможное в критической ситуации.
Вечерами, сидя в своём просторном доме, Пит иногда смотрел в окно на соседний особняк, где горел свет в комнате Китнисс. Они были победителями. Но победа не означала исцеления – для нее уж точно. И уж точно не означала, что их оставят в покое. Пит вдруг кристально ясно осознал, что теперь, имея возможность жить в достатке и спокойствии всю оставшуюся жизнь внутри этой
