простонал он, всплеснув руками с показным, гротескным отчаянием,. — С Забавой особо не разгуляешься — она меня держит на коротком поводке, как цепного пса, который не смеет даже гавкнуть без разрешения хозяйки! Стоит мне только косо посмотреть на другую бабу — и все, конец! Так что приходится только мечтать, фантазировать и строить воздушные замки в своем воображении.
Он сделал паузу, прищурился и наклонил голову набок, словно оценивая меня с совершенно новой, неожиданной стороны.
— А тебе хотел подогнать, как другу, как брату по оружию! — добавил он с преувеличенной обидой. — Думал, хоть ты порадуешься такому щедрому предложению, оценишь мою заботу. Но нет, ты оказался неблагодарным! Отвергаешь мой бескорыстный дар! Впрочем, — он снова ухмыльнулся, — после долгих, изнурительных переговоров с Новгородской тебе, наверное, уже девки не нужны. Одной апостольной княжны с лихвой хватит за десяток простых баб! Признайся честно, как мужик мужику — она ведь заездила тебя до смерти? Я угадал?
Я затянул кожаный пояс, оправил рубище и посмотрел Всеславу в глаза.
— Наши с тобой разговоры ты тоже передаешь Забаве? — спросил я напрямик, без предварительной подготовки, без дипломатических обиняков. — Каждое слово, каждый жест, каждую интонацию? Или только основное?
Всеслав замялся, и его игривое настроение куда-то делось. Улыбка медленно сползла с загорелого лица, оставив после себя серьезное, даже виноватое выражение. Он отвел взгляд в сторону, к окну, потер шею ладонью и тяжело, протяжно вздохнул.
— Должен передавать, — признался он тихо, почти шепотом, явно стыдясь этого признания. — Таков приказ княжны Новгородской. Следить за тобой днем и ночью, не спускать глаз, докладывать обо всем, что услышу, увижу или почувствую. О твоем настроении, словах, планах, даже мыслях, если сумею их угадать. Обо всем без исключения.
Что ж, по крайней мере, он был предельно честен, не пытался врать или выкручиваться. Многие на его месте врали бы прямо в глаза, клялись бы в вечной верности и преданной дружбе, божились бы всеми святыми, а за спиной докладывали о каждой мелочи.
— Спасибо за откровенность, — буркнул я, не скрывая сарказма. — Приятно знать, что меня окружают друзья, которым можно доверять.
Всеслав снова поднял на меня взгляд, и в его голубых глазах читалась какая-то странная, причудливая смесь вины, искренней надежды и упрямой решимости.
— Послушай, Олег, — начал он, подходя ближе и понижая голос. — Я понимаю твою злость и недоверие. Понимаю, что для тебя это выглядит как предательство, как удар в спину. Но подумай здраво, отбросив эмоции. Всегда лучше дружить с приставленным к тебе шпионом, чем враждовать с ним! Особенно когда этот шпион отвечает за твою жизнь собственной головой!
Он сделал паузу, давая мне время переварить сказанное, затем продолжил.
— Если с тобой что-то случится, меня четвертуют, отдадут Тварям, сожгут живьем или просто быстро обезглавят, если повезет. Забава была очень убедительна, красочна и подробна в описании возможных вариантов казни. Она перечисляла их с таким сладострастным удовольствием, что у меня до сих пор мурашки по коже от этих воспоминаний!
— Головой? — я усмехнулся, и на моих губах появилась кривая, насмешливая улыбка. — Да тебе твой уд во сто крат дороже, чем голова, Всеслав! Если бы тебе грозили его лишением — вот тогда бы ты действительно старался изо всех сил, не спал бы ночами, следил бы за мной как квочка за цыпленком!
Всеслав расхохотался — громко, искренне, заразительно, запрокидывая голову назад и хлопая себя по бедру. Его смех был таким искренним и веселым, что даже я не смог сдержать усмешки.
— Ты абсолютно прав, друг мой Псковский! — выдохнул он, отсмеявшись и вытирая выступившие слезы тыльной стороной ладони. — Как и тебе, впрочем! Мы же нормальные мужики, в конце концов, а не монахи-отшельники! Что нам голова без уда? Жить-то зачем тогда вообще? Сражаться за что? Все наши подвиги, вся наша храбрость, весь этот героизм — все ради того, чтобы иметь баб! Чтобы они смотрели на нас с восхищением и раздвигали ноги!
Он подошел еще ближе, положил руку мне на плечо — дружеский жест, почти братский — и наклонился, понижая голос до заговорщического, интимного шепота, хотя в комнате кроме нас двоих никого не было и подслушать нас было некому.
— Ну же, признайся наконец как мужик мужику! — прошептал он, и его глаза загорелись нездоровым любопытством. — Ты ведь с Новгородской переспал вчера? Она дала тебе? Она ведь здесь, в Союзе, никому не давала, насколько я знаю от Забавы. Держится как неприступная ледяная крепость, гордая и холодная. Даже на самых красивых парней не смотрит, как будто у нее между ног льдина. Но если апостольная княжна открыла наконец ворота своей крепости именно для тебя… Единый, это было бы невероятно круто!
— Нет, — сухо ответил я, глядя ему прямо в глаза без тени смущения. — Мы просто разговаривали долго и обстоятельно. О делах, политике, планах и будущем. Ничего более. Она даже не пыталась меня соблазнить.
Разочарование отразилось на лице Всеслава настолько ярко и комично, что я едва сдержался, чтобы не рассмеяться в голос. Он надулся губы как обиженный ребенок, которому не дали обещанную сладость, состроил преувеличенно обиженную мину и махнул рукой с явным разочарованием.
— Эх, скучный ты, князь! — проворчал он с искренним сожалением. — Я бы на твоем месте точно с ней переспал! Такой шанс выпадает раз в жизни, понимаешь? Красавица невероятная, наследница Императорского престола, власть, деньги, влияние — что еще нужно настоящему мужику для полного счастья? А ты разговаривал о политике! О политике, Единый тебя побери!
— Эти свои пылкие слова и восторженные речи тоже передашь Забаве? — язвительно поинтересовался я, вскинув одну бровь в насмешливом жесте. — Расскажешь ей подробно, как мечтаешь переспать с Новгородской?
Всеслав вздрогнул всем телом, как от удара, и на его загорелом лице отразился настоящий, неподдельный ужас. Глаза расширились, рот приоткрылся, он замахал руками перед собой, словно физически отгоняя мои слова, пытаясь не допустить, чтобы они материализовались в реальности.
— Нет-нет-нет! Ни в коем случае! Только не это! — горячо, почти истерично запротестовал он, и в его голосе звучал неподдельный страх. — Она мне не просто яйца оторвет — она их скормит мне же самому!
— Давай это сделаю я и освобожу тебя раз и навсегда из ее сладкого, но такого удушающего плена? — предложил я
