– Где остальные?!
Тибет отрицательно мотает головой.
– Сидоров?
– Выкарабкается.
Снег озирается по сторонам.
– А где доктор?! – спрашивает он. – Где Хексер?
Иванов непонимающе смотрит на него, показывает за спину.
– Вот же он. Нашли на краю полосы.
Двое бойцов тащат изломанное тело беглеца Блютфляйшера в белом халате.
– Проклятье! – выдыхает Снег.
– О ком речь? – хмурится Иванов.
– О том, кто вывел нас из «Хельбункера»…
Новый звук раздается на краю взлетного поля.
Из раскрытого ангара, рокоча мотором, выезжает «Мессершмитт-Тайфун», гудя винтом, набирает скорость, несется сквозь туман, отрывает шасси от земли.
Иванов стреляет ему вслед из «ТТ», солдаты бьют из автоматов.
– Вот же гадина, – плюет Тибет. – Сами ведь вывели его!
Иванов смотрит на уходящую к горизонту точку, убирает пистолет в кобуру.
– Что с Маркусом?
– Теперь он один из нас. Другого выхода не было, фрицы попытались травануть нас газом.
– Наивные… Я думал, что у него будет выбор. Тот, которого не было у меня.
– Он сам сделал выбор. Когда пополз с нами через минные поля.
– Может, оно и к лучшему.
Молчат, глядя на поднимающийся над зубчатым краем леса рассвет.
– Чертов Блютфляйшер! Жаль, упустили.
– Куда он денется от нас, Снег?
Шаркая сапогами, вошла медсестра, со скрежетом поддев шпингалет, распахнула скрипучее окно, напустив в палату удушливый букет запахов… Цветущей сирени, набухших почек, бензиновой гари, сапожного дегтя, дизельных выхлопов, оружейной смазки, пропотевших гимнастерок и самокруток. И еще целое множество тонких нот, полутонов, истончающихся шлейфов, запахов весны и наступления.
Сидоров и не подозревал, что его ноздри могут воспринимать такую гамму ароматов. Пока был жив.
Медсестра подошла к койке. Она была хорошенькая, но Сидорову не нравилась. Запрещала курить, не разрешала тренироваться больше, чем по полчаса. А уж шприцем колола так, что капитан чувствовал себя горной породой под стахановским отбойником.
Ноги все еще еле слушались, сквозь прикрытые веки видно было прислоненные к спинке койки костыли.
«Наверняка ведьма, – подумал Сидоров про медсестру, – или ворожея, или черт знает, кто еще у них есть. Мне еще столько предстоит узнать. И долго еще придется к этому привыкать. К этой новой НЕжизни».
– Кончай притворяться, капитан. Вижу, что не спишь. Ох, как маленькие прям!
– Опять зад заголять? – Сидоров открыл глаза.
– Потерпишь, пострел. Гость к тебе.
Медсестра поманила пальцем того, кто стоял у дверей.
Вошел Снег, в накинутом поверх формы белом халате, с объемистым бумажным свертком в руках.
– Даю полчаса, – с игривой строгостью погрозила пальчиком медсестра. – Больного нельзя переутомлять!
– Я прекрасно себя чувствую.
Сидоров рассматривал трещину на потолке.
– Рад это слышать, – Снег проводил взглядом уходящую медсестру, в глазах блеснули зеленые искры. – Ух! Нет, ты видел? Это просто ух! Прямо завидую тебе.
– Можешь примерить, – Сидоров указал на костыли. – Ей такие нравятся. Ни днем ни ночью прохода не дает.
– И злой же ты человек.
Снег уселся на пустующую соседнюю койку, скрипнул пружинами.
– Мы тут гостинцев тебе собрали с ребятами…
– Я не человек. Теперь… А гостинцы, к чему? Вкуса я не чувствую.
Снег пожал плечами, положил сверток на тумбочку.
– Когда меня выпустят? – спросил капитан. – Мне не говорят. Талдычат – не волнуйтесь, успокойтесь. Укольчики, сон – лучшее лекарство. Тьфу! Скоро войне конец, а я тут кисну. Сделали из меня инвалида.
– Организм должен адаптироваться. У тебя с ним такая штука произошла, такая метаморфоза, что ого-го. Ему время надо. А уж этого добра-то у нас, знаешь!
– Кончай так разговаривать. Как с ребенком. Что я тебе, мальчишка, что ли? Я командир Красной армии.
– Иванов велел, – развел руками Снег. – Говорит, фашистскую гидру башкой в землю вкопаем – займешься образованием нашего малыша.
– Почему ты?
– Все-таки я тебя укусил. А у нас знаешь, как? Если кого укусил, то в ученики его, или уж доедай все, что на тарелке.
– Но вы так не делаете почти никогда, запрещает этот ваш Совет, – устало кивнул Сидоров. – Я помню… Все, как у людей.
– Во всяком случае, это лучше, чем…
– Брось. Просто ворчу. Устал торчать здесь без дела. Когда, Снег?
– Что когда?
– Ну, как говорит твой Иванов, башкой в землю? Гидру?
– Скоро. Чуть-чуть осталось, Маркус. А ты поправляйся пока, адаптируйся… Ждем.
– Куда вас перебрасывают?
– Потсдам.
Сидоров заскрипел пружинами, поднялся на кровати, не обращая внимания на боль в ногах:
– Значит, действительно скоро! А я тут валяюсь развалиной…
– Зато есть время подумать, чем после войны заниматься будешь.
– Учиться, – сказал капитан. – Я быстро учусь, еще на курсах говорили. На врача пойду, глядишь, придумаю, как лечить вас от этого всего… И кончится ваша тайная жизнь.
– От смерти лекарства еще никто не придумал.
Снег встал с койки.
– Слушай, чего Иванов так обо мне печется? Будто я ему сын родной.
– Не сын, – покачал головой Снег. – Но ты сам поразмысли, неспроста же у вас в роду все Иваны… Только тебя одного в честь товарищей Маркса и Кустодиева назвали. А за родню – за нее держаться надо, братец… Ну, бывай!
То ли шутит, то ли нет.
Сидоров хмыкнул. Вспомнив, как принято у них говорить, сказал вслед:
– Удачной охоты, братец! Вломите этим гадам. Товарищи вампиры.
Немезис – Первому:
Тов. Первый! В ответ на Ваш запрос сообщаю, что затянувшиеся поиски центр. фигуранта проектов «Башня магов» и «Служители Маяка» принесли первые результаты. Делаю офиц. запрос о допустимости применения к текущ. ситуации режима особых действий.
Феникс – Немезису:
ДОРОГОЙ ДЯДЯ вскл УСПЕШНО ПРИБЫЛ БУЭНОС АИРЕС зпт УСТРОИЛСЯ тчк ВСТРЕТИЛСЯ ТЕТУШКОЙ ЭБЕР зпт ОЧЕНЬ РАД вскл ЖДИТЕ ПОДРОБНОСТЕЙ тчк ВАШ ГЕРХАРД
Танаис – Немезису:
Получены данные о местонахождении предполагаемого фигуранта (домовладелец Отто Хоффман, г. Росарио, Аргентина), подтверждена личность Блютфляйшера. Согласно адресному распоряжению 14 февр. 1947 г. осуществл. ликвидация. Продолжаю дальнейшие действия согласно общему распорядку.
Весна пахнет снегом и вербой. Снежинки ложатся на серую воду и тают, не оставляя следов.
Тонут.
Весна на ощупь – жесткая, как прошлогодняя осока. А цвет у нее синий. Как-то так получилось – осока желтая, река свинцовая, снег и тучи седые. А весна – синяя.
Я в ней растворяюсь, сознательно, вдумчиво, нарочно медленно, чтобы ощутить каждый миг процесса…
Это не метафора, это так на меня действует анальгетик.
Вода убаюкивает, вращение снежинок наволакивает дрему. Я почти ощущаю тихий плеск весел, движение тугой воды – совсем рядом, можно дотянуться…
…Но Этот снова выдергивает меня во тьму. Не рукой, рукой ему не дотянуться. Голосом.
– Эй! Заснула, мать твою?! Ну-ка не спать!
Молчу из упрямства. Молчу, чтобы услышать в его мерзком голосе хоть намек на беспокойство.
Но он продолжает командовать. Как будто есть разница, здесь я или уже нет.
– Отозвалась, быстро! Слышишь меня?
Сбоку происходит какая-то возня, сопенье. Матерный шепот. И снова:
– Проснись, дура!
Отвечаю неохотно:
– Заткнись. Я не сплю.
Темнота давно не угнетает. Угнетает Этот, возомнивший себя, по меньшей мере, будущим героем легенды. Как его зовут – не знаю и знать не хочу. Этот, и все.
Долго молчать он не может. Но самое мерзкое, он требует, чтобы я тоже не молчала.
– Тогда разговаривай!
– Как?
– Как хочешь. Но чтобы я тебя слышал.
Я запеваю, старательно фальшивя: «Из-за острова, на стрежень, на простор речной волны…» Этот, спереди, терпит. Крыть ему нечем. Сам напросился. Но слов дальше я не знаю и потому замолкаю. Спрашиваю:
– Ну, как?
– Хреново. Слушай, мне тут слева какой-то свет мерещится. Может, посмотришь?
– Слева и спереди?
– Нет. У меня за плечом. За левым. Сверху.
Нет там ничего. Ни отблеска, ни луча. За минувшие часы я уже настолько привыкла к тьме, что, если бы обнаружила хоть намек на отсвет, давно бы сказала.
– Пусто. Темно.
– А руку туда протянуть можешь?
– А как? Во-первых, тут переборка, во-вторых, у меня левая рука прижата, а правая не дотянется. Проверяла.
– До чего не дотянется?
– До чего угодно.
В моем деле главное – не дергаться. Анальгетик анальгетиком, а любые резкие движения тревожат сломанное ребро. Или у меня два ребра сломано? Не знаю. Догадываюсь только, что одно сломано точно. И вертеться в кресле ужом, как этот, я просто не могу.
Пауза. Недлинная. Он говорит:
– Что такое «рыбалка» знаешь? Хотя откуда тебе…
– Это почему? Даже обидно.
