Тейзург выслушал презрительную речь Бруканнера с наслаждением, словно монолог актера, скорчил восхищенную гримасу у него за спиной и подмигнул Хантре, вслух же произнес тоном безукоризненно воспитанного человека:
– Тогда не смею настаивать, мастер Бруканнер. Мы с Хантре в вашем деле не специалисты и посему все же отправимся в театр.
На улице моросил дождь и клубился маслянисто-сизый влажный смог, фонари светили размыто, словно глубоководные рыбы в толще темной воды. Хантре попытался вспомнить, где и когда он видел светящихся, как фонари, глубоководных рыб – видел ведь! – но потом бросил об этом думать. Не важно. Это было не в Сонхи.
Если в ларвезийских театрах декораций обычно немного – холщовые или фанерные разрисованные задники – то в дуконской Драме сцена как будто находилась во чреве гигантского механизма, скрытого в полумраке, и там непрерывно что-то ворочалось, звякало, скрипело, перемещалось, поблескивало, выпускало водяные фонтанчики и струи подкрашенного дыма, мигало разноцветными огоньками. Порой сквозь музыку пробивался лязг закулисной машинерии, но зрителям это не мешало – они привыкли.
В нишах стояли заводные куклы в человеческий рост, одетые как дамы и кавалеры, в нужные моменты они размеренно хлопали в ладоши. По сюжету пьесы, которая называлась «Опасное желание», главный герой тоже побывал в театре, влюбился в одну из таких кукол и начал упрашивать волшебников, чтобы те ее оживили. В конце концов нашел мага, который решил эту задачу, заключив в механическое тело куклы демона Хиалы. Приведя к заказчику его возлюбленную, маг умолчал об этой подробности, только предупредил, что превращенной девушке ни в коем случае нельзя давать тропический плод млачайра – в переводе с туземного языка, «сердце демона».
Юноша наслаждался обретенным счастьем, о чем без умолку говорил, обращаясь к зрительному залу, а демон хотел вырваться на свободу, но не мог преодолеть связывающее заклятье и все больше свирепел от необходимости быть милой барышней-куколкой и выслушивать сентиментальные монологи своего кавалера. На свадьбу приехал дядя жениха, торговец колониальными товарами, и подарил молодым корзинку экзотических фруктов. Дорвавшись до млачайры, демон избавился от заклятья, после чего начал выполнять лихие акробатические трюки и мучить несчастного влюбленного, который никак не мог поверить, что перед ним не кукла, оживленная его любовью, а тварь из Нижнего мира. Сценическая машинерия нагнетала мрачные эффекты, актриса-акробатка в красно-черном трико и рогатой маске выполняла рискованные номера, срывая аплодисменты.
В антракте Эдмар с улыбочкой заметил:
– М-да, можешь поблагодарить Госпожу Вероятностей за то, что я не милейший мастер Бруканнер… «Млачайра» в переводе с языка топси означает не «сердце демона», а «сердце жены демона». Есть у них сказочка о том, как дочь вождя влюбилась в пришлого охотника и вышла за него замуж, а это был один из князей Хиалы, которому захотелось пожить среди людей в человеческом облике. Вроде нашего Серебряного Лиса. Новобрачная поняла, кто он такой, когда увидела у него длинный хвост с пучком иголок на конце – он прятал сей демонический атрибут под штанами, обернув вокруг бедер. Она все равно его не разлюбила, но вскоре зачахла и умерла, поскольку во время совокуплений демон поглощает жизненную энергию человека. На месте ее погребального костра выросло дерево с приятными глазу розово-красными цветами и сладкими плодами, которое назвали млачайра, а демон всплакнул на похоронах и отправился искать приключений в другие края. Также могу добавить, что пойманного и связанного заклятьями демона млачайра, увы, не спасет, для этого нужны другие средства.
Говорил он ласково и наставительно, словно это Хантре был автором пьесы. Огрызнуться, чтобы поставить его на место, собеседник не успел: дверь распахнулась, из коридора заглянули две похожие друг на друга девушки в одинаковых желто-коричневых клетчатых платьях.
– Ой, извините, мы ошиблись… – произнесли они дуэтом.
– Мы не хотели вам помешать… – виновато объяснила первая. – Мы всегда сидим в этой ложе, но в этот раз нам пришлось взять другие места.
– Мы сюда завернули по привычке, – подхватила вторая. – Эта ложа удобней, и отсюда лучше видно, а вы нас опередили…
Обе старались изобразить неловкость, но смотрели с озорным вызовом.
– М-м? – Тейзург искоса взглянул на Хантре.
Секунду помедлив, тот чуть заметно кивнул: ничего подозрительного – на поверхности только любопытство, желание завязать знакомство и настрой на флирт. Даже если за этим скрывается что-то еще, проявится оно не сейчас.
– Эту вопиющую несправедливость можно исправить, – обворожительно улыбнулся Эдмар. – Мы с другом будем счастливы, если вы составите нам компанию, вы ведь позволите нам остаться в вашей ложе?
А Хантре подумал об Аленде, о Хеледике: дни шли за днями, но на подготовку диверсии требуется время – словно примчался во сне на вокзал за несколько секунд до отправления поезда, и все эти лестницы, залы, переходы, которые отделяют тебя от перрона, не преодолеть за оставшееся мгновение, ты опоздал…
Но это было не предчувствие, а всего лишь чувство паники, накрывавшее его время от времени.
– Деточка, если б у меня были твои проблемы, я бы давно уже был не жилец, – с неподдельной оторопью произнес Шеро Крелдон, руководитель алендийского подполья, в недавнем прошлом главный безопасник Светлейшей Ложи. Насквозь больной, душа до сих пор не покинула измученное отечное тело лишь потому, что он решил: «Нет уж, не дождетесь, не уйду я в серые пределы, пока не покончу с этим бардаком».
Флаченда умиротворенно всхлипнула. Она только что рассказала, что никто не принимает ее всерьез, в школе с ней дружили только те, кому больше дружить было не с кем, и если ведьмы собираются компанией, они разговаривают между собой, а ее игнорируют, она не любит свое отражение в зеркале, потому что она слишком худая и бледная, дома ее по всякому поводу ругают, даже если она не виновата, а когда она была маленькая, папа говорил, что ее отдадут в приют, если она будет плохо себя вести, и ей всегда предпочитают кого-нибудь другого, и кавалеры не обращают на нее внимания, потому что она слишком толстая и щекастая, и несправедливо, что у нее нет никаких способностей, ей ничегошеньки в жизни не добиться, она неуклюжая и некрасивая, никто ее не любит, хотя она никому ничего плохого не сделала, но если бы она была Порождающей, все было бы иначе, она бы порождала что-нибудь красивое и удивительное, чтобы всем понравилось, и тогда бы к ней относились хорошо, она все время чувствует себя неловко, а если бы она была принцессой, она бы сейчас, наверное, сидела в тюрьме, но тогда на нее хоть кто-нибудь обращал бы внимание, она никому по-настоящему не нужна, никому, никому…
– Твоя правда, коллега Шеро, – хмыкнул Орвехт. – Мы-то с тобой, два старых дурака, с какого-то перепугу решили, что это у нас неприятности… Иной раз полезно сравнить себя с другими.
– Что верно, то верно. Деточка, не плачь, лучше завари-ка мне еще чаю. Своего, лечебного.
Флаченду привела Хеледика: ее нужно спрятать, а господину Шеро нужна сиделка, так что пусть она останется здесь.
– Ты уверена, что это хороший вариант? – с сомнением поинтересовался Орвехт, когда те их не слышали. – Не лучше ли было бы найти для коллеги Крелдона другую помощницу, а не тащить сюда эту многострадальную барышню?
– Она знает обо мне, – в желтовато-дымчатых кошачьих глазах песчаной ведьмы читалось: «Я не хочу ее убивать». – С тем, что нужно делать сиделке, Флаченда справится.
Девчонка оказалась не так уж плоха. Наколдовала с дюжину шариков-светляков, старательно наводила чистоту, выносила горшки, варила похлебку, готовила зачарованное питье, выводящее из тела лишнюю жидкость.
Вот и сейчас она положила в чашку белую фасолину, лицо сосредоточенное: плетет чары. Хеледика принесла ей полную котомку мешочков с бобами, фасолью, горохом, так что недостатка в источниках силы у бобовой ведьмы не было.
Хеледика рассказала, что домой к Флаченде приходили с обыском и все перевернули вверх дном, но никого не забрали. После той ночи некоторых ведьм с Гвоздичной площади нашли в закоулках мертвыми. Королевские дознаватели решили, что Флаченду Сламонг тоже замучили насмерть «возмущенные горожане», и труп лежит где-то в укромном месте. Уцелевших арестовали, только Ламенге Эрзевальд и Глименде Нугрехт «удалось скрыться от правосудия». Поведение встревоженных родителей убедило визитеров в том, что те свою дочь не прячут и ничего о ней не знают.
Сламонг был почтмейстером, заведовал конторой на улице Желтых Стульев, под началом у него состояло пять человек. Жалования им не платили с тех самых пор, как случился переворот, но ему пришлось раскошелиться, чтобы семью «пропавшей без вести преступной ведьмы» оставили в покое.
