не мог вымолвить ни слова.
— Этому вас учат в цыганском таборе? А я еще позволил Себастьяну и Доменико…
— Нет, нет, — мгновенно отреагировала она, подняв руки, как бы в защиту.
— Цыгане никогда не знали, что я делала. Они очень строгие! Но ты же знаешь, что там у меня нет ни отца, ни матери. Я только жила у них. Вынуждена была как-то выкручиваться сама.
— Врешь!
Она тут же набросилась на него.
— Вовсе не вру!
Ветле сначала был застигнут врасплох, и под ее напором свалился назад на спину. Она била его кулаками, а затем открытой ладонью ударила по лицу, из уст ее сыпались проклятия.
— Я думала, что ты обрадуешься деньгам!
Вся ее агрессивность и все разочарование от того, что он не хотел быть вместе с ней, вылились наружу.
Наконец Ветле поднялся и прижал ее к земле, пытаясь успокоить.
— Неужели ты не понимаешь, что я не хочу быть в компании с воровкой? Я не терплю нечестности, и, если ты не вернешь этих денег сейчас же…
Внезапно он почувствовал, что она совсем утихла и смотрит на него восхищенными глазами.
— Ты сильней меня! — восторженно воскликнула она. — О, как я люблю тебя!
Удрученный ее глупостью, он поднялся и повернулся к ней спиной. Хуанита пристыженная подползла к нему.
Однако она согласилась возвратить украденное. Теперь, когда Ветле не понравились ее деньги, ей они тоже стали неприятны.
По дороге в деревню он с горечью в голосе сказал:
— Я начинаю понемногу понимать, почему цыгане хотели избавиться от тебя. Не так ли они поступают в подобных случаях?
— О, нет, они так щепетильны. Власти не спускают с них глаз, и, если в округе случится что-либо, то вину сразу сваливают на цыган. Но мне кажется интересным так рисковать, — весело закончила она.
— Никакой это не риск, а отвратительный поступок, — сказал Ветле таким тоном, который даже самому ему показался невыносимо морализирующим. Но должен же он преподать девчонке азы обычаев.
Хотя… если цыгане не смогли научить ее за четырнадцать лет, как сможет он добиться этого за несколько дней?
Впрочем, он скоро от нее отделается.
О, божественное счастье!
Ветле достаточно легко вернул деньги владельцу лавки. Он сказал, что нашел их на обочине деревни, где, видимо, какой-то вор потерял их. Он получил за это вознаграждение, которое позднее отдал Хуаните, которая ждала его за деревней. Небольшой пластырь на рану.
— Хуанита, я думал о твоем имени, — сказал он, когда они пошли дальше. — Твое испанское или французское выговорить не могу, и ты все время смеешься надо мной.
— Ой, это звучит так мило, — фыркнула она. Он сжал зубы.
— Ты не будешь против, если я переделаю твое имя на норвежский лад и буду называть тебя Ханне?
Она захихикала еще сильнее. Не смогла выговорить имя.
— Ханне? Что это за имя?
— То же самое, что Жанна или Хуанита. Только произносить мне легче. Можно я буду пользоваться им?
Она пожала плечами.
— Пожалуйста, если тебе нравится.
— Но это уже ненадолго. Скоро заботиться о тебе будет твоя семья, а я поеду дальше.
На устах Хуаниты появилась горькая усмешка, но она ничего не сказала. Лишь сильно задумалась.
К счастью, Ветле не мог читать ее мыслей.
Шла третья ночь их совместной поездки, когда Хуанита предприняла попытку соблазнить своего так называемого мужа.
Они находились уже во Франции, большую часть пути ехали на поезде и приближались к ее родным местам. Она выглядела все более задумчивой по мере их приближения к линии фронта, когда увидела разрушения, однако, оптимизм не покидал ее. Хуанита заходила в каждую церковь, попадавшуюся им на пути, и усердно молилась.
Деньги кончились. Ветле был очень обеспокоен этим. Если бы он был один, то ему бы хватило их. Но сейчас нужно было вместо одного покупать два билета на поезд, а это большая разница.
Поэтому они не могли заплатить за ночлег. Предыдущую ночь они оставались в поезде. Сидели, прислонившись друг к другу, и провели несколько часов в неспокойном сне. Сидеть так было не особенно удобно.
Дальше ехать на поезде они не могли: родные места Хуаниты находились в стороне. Несколько миль им необходимо было преодолеть пешком.
Настроение у них было довольно хорошее. Они могли смеяться вместе и находить комическое в их сегодняшнем положении. Они могли еще много поведать друг другу. Так пролетало время.
Конечно, часто Ветле сердился на нее! За полное отсутствие у нее морали; она не отличала своего от чужого, не думала о том, что следует или не следует делать, как нужно вести себя с окружающими, что нельзя называть полицейского дерьмом и пинать ногами торфяные кочки на горке. Однажды, когда Ветле сказал ей, что скоро у них кончатся деньги, она бросила такой выразительный взгляд на пожилого богатого господина, что Ветле вынужден был силой утащить ее с улицы, по которой они шли. Она представляла собой наихудшее дитя природы, с которым ему когда-либо пришлось сталкиваться.
Итак, это была последняя ночь перед приходом их на родину Хуаниты…
В воздухе уже запахло осенью, слегка моросил дождь и им совсем не хотелось спать под открытым небом. От солнечной Испании они уже удалились на много миль.
Оплатить ночлег было нечем.
Случилось так, что им пришлось устроиться под аркой ворот сельскохозяйственного предприятия в городке, расположенном неподалеку от Нанси. Был слышен гром пушек, все говорило о войне, кругом царила бедность и серость. Радостных и веселых людей они не встречали. Вместо веселья на их лицах отражались страх и усталость. Ветле понимал, что сейчас они находились на земле, по которой прошла война; он совершенно не мог себе представить, когда закончится эта окопная бойня на западном фронте, и немцы ворвутся в новые французские области.
Арка ворот была не лучшим местом для ночлега, но это хоть крыша над головой, и они могут быть спокойны. Был субботний вечер, на следующее утро едва ли придет кто-либо на работу.
Они и раньше лежали вот так под открытым небом и знали, как расположиться, чтобы было удобно обоим. Но здесь было слишком тесно, им пришлось прижаться друг к другу, что не особенно нравилось Ветле.
Что же касается Ханне, то все было наоборот, ибо ей все время было холодно.
Ветле попытался заснуть, а она лежала и все время смотрела на потолок арки ворот и философствовала.
— Такая, как я — единственная в мире!
— Какая чепуха! — промолвил он.
— Постой, ты подумай только! Моя мать продала меня за бесценок, чтобы только отделаться
