собаку). Русс рос и рос, очень быстро догнав Шейна, а потом и перегнав его. Русс стал широким и тяжелым, как паровой каток, играть с ним становилось просто невозможно, так что радость Шейна оказалась непродолжительной. Ему не нравилось, когда его придавливали к земле и расплющивали всей своей тяжестью.
А как Русс ел! Шейн с удивлением смотрел, как тот бежал со всех ног, с развевающимися от радости ушами, когда ему кричали «Кушать!», и, прежде чем Шейн успевал пронюхать, что это была за еда, кормушка была уже пуста.
Приходя к нему в гости, Русс, прежде всего, отправлялся на кухню и опустошал миску Шейна. Шейн очень обижался. Он так не вел себя, приходя в гости к Руссу. Кстати, у него и не было такой возможности, потому что Русс неизменно заботился о том, чтобы его миска была пустой.
Во всем же остальном ньюфаундленд вызывал восхищение Шейна. Русс был очень находчивым, особенно, гуляя в саду. Когда его хозяева сажали на клумбах цветы, Русс подходил и выкапывал их. Шейну это очень нравилось, но люди никак не могли оценить трудолюбие их собаки. Что же касается Шейна, то он в саду не работал. Он специализировался исключительно на домашних вещах. Он таскал в дом ветки и целые поленья, а потом крошил их зубами на белом, пушистом ковре Кристы. Впрочем, ковер этот был уже не совсем белым. И люди, по своему недомыслию, жаловались, что в ворсе ковра так много щепок. Такой глупости Шейн понять не мог.
Ему разрешили ежедневно приносить газету. Местную газету, которая была достаточно прочной. Он приносил ее на свою овечью подстилку, после чего у него с хозяевами начиналась забавная борьба за нее. Людям, конечно, доставались лишь обрывки бумаги.
Хозяева утверждали, что Шейн неправильно представляет себе свою задачу, с чем он был совершенно не согласен.
Однажды к ним пришли гости. С ними была взрослая собака, к тому же сука. Шейн был совершенно сбит с толку и вел себя просто неприлично. Подняв торчком хвост и заломив уши, он прыгал вокруг нее на прямых, пружинистых ногах. Карине просто покатывалась со смеху, так что ей пришлось отвернуться, потому что не следует смеяться над собакой, у которой серьезные намерения.
«Даме» это не понравилось. Сначала она была очень терпеливой, но после того, как Шейн проявил слишком уж большое рвение, желая угодить ей, она бросилась на него. Это был быстрый и точный бросок. Шейн в страхе отскочил назад, обиженный до глубины души, и принялся тереть лапой нос.
И тут пришли еще другие гости, поскольку в доме праздновали день рождения, и привели с собой еще одну собаку. Это был вполне зрелый «господин», знавший, что почем. Для начала он поднял ногу возле куста роз, растущего у ворот. Потом задними ногами забросал розовый куст землей. Шейн онемел от восхищения. Его черные глаза округлились. Кобель подошел к следующему кусту и проделал ту же процедуру Шейн шел за ним по пятам, впитывая в себя новые знания. Вот бы ему так научиться! И когда чужой пес поднял лапу в третий раз, Шейн не удержался и решил сам попробовать. Бумс! И он повалился на траву. Держать равновесие на трех ногах он еще не мог. Но он тут же вскочил, опасаясь, как бы чужой пес не заметил его промаха.
Потом все собаки уселись вокруг кофейного столика, пристально следя, не упала ли где крошка. И крошки падали – рядом с Карине, Йоакимом и Натаниелем.
Это был великий день для Шейна! Ночью он спал без задних ног, лежа, как убитый, посреди ковра.
Карине очень любила свою собаку. Она могла часами наблюдать за Шейном, хорошо понимая, что он ее спасение.
И в тот вечер она легла спать такой же счастливой, как и Шейн, вспоминая подробности собачьего визита. Вспоминала, как Шейн наелся кислых яблок и вынужден был присесть, как это делали сучки, потому что он сам был почти щенком. И тогда взрослый кобель, с нарочитым безразличием взглянув на него, высокомерно поднял лапу и обдал струей Шейна. Поднялся настоящий переполох, Шейна посадили в корыто. Натаниель с Йоакимом вымыли его, тогда как чужой кобель получил нагоняй от своих хозяев.
Вспоминая об этом, Карине мысленно хохотала. Они были такими хорошими друзьями, она, Йоаким, Натаниель и маленький Шейн. И Криста. Всех их объединяло взаимопонимание. Они вовсе не отгораживались от остальных, просто инстинкт подсказывал им, что они составляют единое целое.
Так протекала жизнь Карине, легко и спокойно на поверхности, но с глубинными потоками страха и депрессии.
Однажды летом 1942 года Абель сказал:
– В Эстланде снова началась эпидемия чумки. А ведь Шейн не привит?
– Я… не знаю, – неуверенно ответила Карине.
– Нет, он не привит, – озабоченно произнесла Криста. – Это просто небрежность с нашей стороны. Наверное, мы должны сделать ему прививку?
– И немедленно! – воскликнула Карине.
– Сегодня мы не сможем, – напомнила ей Криста. – У меня большая стирка, и мне нужна твоя помощь, Карине.
– Давид собирается в город, – сказал Абель. – И Эфраим тоже. – Может быть, поручить это им?
Так они и сделали. Шейн уселся в машину Давида, на которой он очень любил ездить, а Карине только тревожно смотрела им вслед. Что, если они попадут в аварию? Или Эфраим будет дурно обращаться с собакой, ведь он терпеть ее не может.
Но Давид хорошо относился к Шейну, он всегда ласкал его.
Во второй половине дня Эфраим вернулся домой. Один.
– У Давида оказалось много дел, так что я поехал автобусом, – обычным своим недовольным тоном произнес он.
– А Шейн? – тревожно спросила Карине. – Он с Давидом?
Эфраим неприязненно посмотрел ей прямо в глаза. На его лице было агрессивное выражение. В это время из ванной вышла Криста, неся на просушку белье.
– Шейн? – презрительно, словно выплюнув это слово, сказал Эфраим. – Нет, он оказался зараженным.
Улыбка умерла на лице Карине.
А он продолжал с плохо скрываемым триумфом:
– Поэтому ветеринар просто сделал ему последний в его жизни укольчик! Ведь он ничего особенного из себя не представлял и к тому же мог заразить других.
– Нет, это не правда, – сказала Карине, глядя на него глазами раненного животного. Слова ее возмутили Эфраима.
– Ты думаешь, я вру? – спросил он.
Отчаяние Карине вызвало злорадство у младшего сына Абеля от первого брака. Он с триумфом смотрел на нее.
– Нет, нет, – беспомощно произнесла Карине, уходя из кухни. Ничего не видя на своем пути от безутешной скорби, она поплелась в свою комнату.
