— Давай его, пан Войцек, лучше саблей по темечку и в подворотню какую-нибудь закинем, — предложил пан Бутля. — Ну, не нравится мне он. Скользкий какой-то...
— Д-двое «за», один «против», — вздохнул Меченый. — Экая у нас элекция выходит. Прямо как на Сейме.
— Пан Шпара... — скулил Лодзейко.
— Д-добро. Что с тобой сделаешь? Пошли! — Пан Войцек махнул рукой, разворачиваясь.
— Эх, натерпимся! Чует мое сердце, — не сдавался Бутля.
— П-п-перестань, пан Юржик. П-порубежники своих н-не бросают.
— Да какой же он нам свой! — уже на бегу продолжал возмущаться пан Бутля. — Он самый, что ни на есть, лютый нам враг.
— Ага, хуже Мржека, — откликнулся Лекса.
Ендрек содрогнулся. Имя мятежного чародея по-прежнему внушало ему ужас.
— Вот когда... того-этого... простые люди меж собой грызутся, — продолжал Лекса. — Всяким Зьмитрокам да Твожимирам... того-этого... и живется вольготно... Тут они... того-этого... рыбку ловят в мутной водице. А как говорится... того-этого... не посеешь, не выловишь рыбку из...
— Ох! — Ендрек на бегу схватился за голову, упал на колени, проехав по жидкой грязи с полсажени.
— Что? — кинулся к нему пан Юржик.
— Не чуете разве? — Медикуса била крупная дрожь, накатывались волны беспричинного ужаса. Сразу захотелось нырнуть куда-нибудь в сено, зарыться с головой и лежать тихонько, как мышка. Или лучше в погреб? Точно, в погреб и запереть на засов тяжелую ляду.
— Ч-чую, кажись... — Пан Войцек сцепил зубы. Оставалось только позавидовать его выдержке.
Лекса сжимал захваченный из буцегарни прут, озираясь по сторонам. Кажется, искал, кому бы череп проломить. Пан Юржик присел, словно изготавливаясь к прыжку, оскалился.
— Да что ж это за беда-то? — прорычал он непослушными губами.
— Господи, страх-то какой! — Пономарь сотворил знамение. Потом еще и еще одно. Радостно закричал: — Помогает, панове! Помогает!
— Что? А? — повернулся к нему Юржик.
— Молитесь Господу, панове, и отступит наваждение! Да укрепит Господь наши души и сердца! Давайте, панове, со мной вместе! Господи, проливший кровь во искупление грехов наших! Господи, сущий на небесах и на земле! Помоги, укрепи, дай силы встретить день грядущий!
Глаза растрепанного пономаря горели истовым огнем. С таким взором, наверное, святые мученики шли совершать подвиги во имя Веры.
Ендрек осенил себя знамением, повторяя слова с детства знакомой молитвы. Увидел краем глаза, что спутники его делают то же самое.
И наваждение вправду отступило. Страх не исчез совсем, но с ним стала возможной борьба. А если возможна борьба, значит можно и победить. Заставить себя стать сильнее, забыть, вытолкнуть его в самый отдаленный уголок сознания.
— С-слышите? — вдруг проговорил Войцек.
Над Жорнищем стоял долгий крик. В нем смешались воедино плач гибнущих в огне женщин, ярость защищающихся в последнем, безнадежном бою порубежников и лихая удаль дорвавшихся до грабежа и насилия степняков.
Через несколько улиц, ближе к крепостной стене и северным воротам, вспыхнул дом. Разом окутался пламенем, выбросил к ночному небу столб искр, словно по воле чародейства. А может, так оно и было?
Огонь, крик, смерть...
Ендреку почудилась десятисаженного роста баба, растрепанная и простоволосая, в расшитой черными и красными крестами поневе и белой, распоясанной рубахе. Она беззвучно хохотала, возвышаясь над горящим городом, и размахивала простой селянской косой, по лезвию которой пробегали багровые сполохи — то ли отблески пожарищ, то ли пролитая кровь.
Глава шестая,
из которой читатель дознается о появлении в отряде пана Войцека Шпары новых лиц, не очень-то желанных, а также от шинкаря Славобора, бывшего порубежника, отца четырех сыновей, узнает о переменах в жизни Хоровского воеводства, заставивших пана Шпару изменить свой путь.
Начало подзимника принесло с собой заморозки.
Побелела трава на степном приволье. Схватились тонкой ледяной корочкой лужи. Листья на деревьях вдруг стали ломкими и тяжелыми, полетели, посыпались, укрывая землю бурым ковром. Заполыхали алым гроздья рябин, словно умирающий великан кровью брызнул по краям перелесков. В прозрачном небе плыли черные крестики воронов или, как называли их в Малых Прилужанах, круков. Набегающий с юга, со стороны недалекой Стрыпы, ветерок пах гарью, кровью и мертвечиной.
Тяжкая осень выдалась для Прилужанского королевства. Уж более полувека такой не случалось, припоминали старые люди. Недород. Падеж скотины. В Угорье моровое поветрие, убивающее домашнюю птицу, начало перекидываться на людей, оставляя пустыми целые селенья. Наконец, война...
Война, грозившая с севера державы перекинуться на юг и охватить пожарищем все земли и Малых Прилужан, и Великих.
Тракты к осени почти обезлюдели.
Лишь какой-никакой запоздалый купеческий обоз возвращался из Жулян или Искороста. Возницы нахлестывали что есть мочи измученных коней, стремясь к первой пороше укрыться за стенами Хорова, казавшегося оплотом спокойствия и уверенности на юге королевства.
Зато вовсю скакали по дорогам вооруженные вершники. Редко в одиночку, хотя и нарочные гонцы порой проносились на хрипящих конях, и летели комья не застывшей окончательно грязи. А все больше по десятку, под командой урядников, настороженные, недоверчивые и злые. Скакали порубежники, скакали и драгуны. Видно, стягивал пан Адась Дэмбок войска поближе к южной столице. Зачем стягивал? А так. На всякий случай. Случаи, как известно, бывают разные.
Пятый день пан Войцек с товарищами гнали коней на восток. Памятуя неласковую встречу в Жорнище, ехать по тракту они опасались. Все из-за тех же, заполонивших дорогу военных. Так и получилось, что пробирались буераками, перелесками да заросшими частым лозняком оврагами. На постоялых дворах старались не задерживаться — ночевали под открытым небом. А за съестными припасами посылали неунывающего пана Бутлю и Лексу — все-таки местный уроженец.
Ендрека одолевала смутная хандра. От всяких невеселых мыслей голова, казалось, готова была раздуться и лопнуть. Что то ждет их впереди? Да что там их! Что будет с королевством? Куда приведут державу казавшиеся во время летнего Великого Сейма такими простыми, понятными и человечными паны, представляющие партию «Золотого пардуса»? Сумеют ли не растранжирить, не пустить по ветру доставшееся от Витенежа благосостояние, а главное, доброе имя Прилужанского королевства? Ведь трех месяцев не прошло, а результаты налицо. Лужичане режут лужичан, на бранную потеху радостно слетаются зейцльбержцы и степняки-южане. Кто еще? Грозин с Мезином? Заречье? Угорье? Далекий, просвещенный, но не чуждый желанию урвать от соседского пирога кус послаще, Руттердах?
