— А что за суть у меня? — решившись, Лясота поднял глаза.
— Аль сам не заметил? — Колдун почти смеялся. — Тебе, я смотрю, понятно прописанное в книге сей. Хитра, мудра эта книжица, — он щелкнул пальцами, и она сама подползла ближе к хозяину, — не каждому даже из тех, кто от рождения Силой наделен, позволяет она прочесть то, что в ней прописано. Одни видят лишь пустые листы, другие — картинки срамные, третьи знаки непонятные. А тебе вот дано прочесть ее. Знать, признала она тебя своим хозяином, а мне — преемником.
Каждое движение причиняло боль, но Лясота покачал головой.
— Не могу. Отпусти нас, колдун.
— Хозяин! — Пристукнул тот ладонью по столу. — Хозяином меня величай! Ибо волен я над тобой, над твоей жизнью и смертью, коли не покоришься!
— Нет.
В тот же миг сильный удар сшиб его с лавки на пол. Невидимая рука сгребла за рубаху, проволокла по полу и ударила о край сундука, стоявшего в углу. Лясота охнул. В воздух взлетел какой-то мешок и рухнул на него сверху, едва дух не вышиб. Тут же откатился, но лишь для того, чтобы прилетевшее от очага полено ударило по голове — еле-еле удалось успеть поднять руки, защищая темя. Вздыбилась лавка, лягнув его по ногам, как необъезженный конь. Посыпалась с полок посуда. Чугунный горшок наделся на макушку, и тут же полено ударило опять, уже по нему. В голове загудело, а лавка взбрыкнула еще раз.
Лясота перекатился на бок, срывая чугунок, но полено успело еще раза два приложить его по голове, после чего вместе с мешком и лавкой принялось лупить с трех сторон. Он попытался вскочить, отбежать, но лавка нырнула под ноги и, споткнувшись об нее, Лясота покатился по полу, преследуемый разошедшейся вконец утварью. Сквозь стук было слышно, как хохочет, заливаясь дробным смехом, злобный старик, подначивая вещи: «Так его, голубчика! Еще! Сильнее бей!» Понимая, что только этого он и добивается, Лясота сопротивлялся, сколько мог, но, когда полено чувствительно приложило его по ребрам и внутри что-то хрустнуло, не выдержал и взмолился:
— Прекрати! Хватит… хо-зяин…
— Фьюить!
Услышав резкий свист, вся утварь мигом ринулась на свои места, а колдун встал и шаркающей походкой подошел к избитому Лясоте. Тот боялся пошевелиться, боялся вздохнуть — болело все тело, по разбитому лицу текла кровь. Полено несколько раз попало по пальцам, и теперь они не гнулись и распухали на глазах.
— Экий ты дурень упрямый, — промолвил старик. — Ну нешто можно себя до такого доводить? Тебе ж еще жить да жить! Так что давай вставай… Вставай-вставай, — промолвил он, заметив изумленный взгляд молодого человека. — Сам я не наклонюсь. А ты, коли жить хочешь, так подымись, найди силы.
Болело все — голова, руки, ноги, ребра. Даже на каторге ему не было так тяжело и плохо. Скрипя зубами, постанывая при каждом движении, он кое-как выпрямился, мешком рухнул на лавку — ту самую, заразу, подкравшуюся сзади! — и колдун провел горячими сухими руками по его избитому телу, принося неожиданное облегчение. Не прошло и минуты, как об избиении напоминали лишь синяки и размазанная по лицу кровь. Ну, еще порванные порты.
— Что, — колдун смотрел почти весело, — понял теперь, кто ты есть?
— Понял. — Лясота стер со лба кровь, сплюнул на пол ту, что насочилась в рот из разбитой губы. — Служить я тебе буду, учиться согласен, только есть у меня одно условие. Просьба даже.
— Не проси!
— Но княжна…
— Не отпущу! Одна — пусть уходит, с тобой — не пущу.
— Да вернусь я! — чуть не сорвался на крик Лясота. — Христом-Бо…
— Цыц! — Неожиданно сильный удар старческой руки свалил молодого крепкого мужчину с лавки на пол. — Не смей это имя тут поминать! Изыди! Изыди! — Старик плюнул на все четыре стороны. — Еще раз услышу — пеняй на себя!
— Но…
— Я свое слово сказал, — отрезал колдун, возвращаясь на свое место во главе стола. Книга, не дожидаясь знака, поползла навстречу. — Или одна уходит, или остается тут навеки с тобой. А тебе из моего дома хода нет!
Лясота поднялся, сел за стол.
— Вчера, помнится, ты, хозяин, говорил другое. Мол, есть условие, чтобы нам уйти вместе — если кто-то захочет нас обоих забрать с собой.
— Помню, — нахмурился старик. — Сказанного не воротишь, и слово мое крепко. Да только это когда еще будет. Смирись!
Лясота кивнул. У него вдруг мелькнула шальная мысль, что в таких книгах написано много всего — в том числе и то, как одолеть колдуна-хозяина. Если бы только вычитать… Но он поскорее загнал эту мысль подальше, пока старик ни о чем не догадался.
Вот уже третий день Юлиан Дич приходил на службу с одной мыслью: как отыскать того человека, которого он повстречал на борту парохода «Царица Елизавета». Умевший видеть невидимое, дознаватель-инквизитор почувствовал его спящую Силу. Поразмыслив на досуге, он понял, что его так привлекало в том мужчине — его возраст. На вид незнакомец был уже в возрасте — обветренная кожа, морщины, обильная седина, — и в то же время он был еще молод, моложе самого Юлиана Дича. Не старше тридцати. В эти годы Сила, если она есть, уже пробудилась и развилась. Более того, она впервые и появляется у кого в двенадцать, а у кого в четырнадцать лет. Даже есть такое уложение, что девушка моложе тринадцати годов ведьмой не может считаться. Не проснулась Сила до шестнадцати годов — не проснется и позже, значит, ее нет и нечего надеяться. Но как так случилось, что у мужчины тридцати годов она спящая? Тут что-то не так. Тут была загадка, а Юлиан Дич не любил загадок.
Издавна в Третьем отделении вели картотеку, куда заносили имена и фамилии всех людей, обладавших волшебным даром. Писали, как зовут, кто и откуда, какая у него Сила, да где и кем тот человек служит. Давали словесный, а иногда и рисованный портрет. Уже лет двадцать как подобные записи велись не от случая к случаю, а систематически. И в империи и в сопредельных странах все обладавшие даром мужчины и женщины были известны наперечет. Юлиан Дич в свое время стоял у истоков создания картотеки и помнил многих из нее.
А есть ли Петр Михайлик там?
Юлиану Дичу понадобилось не так уж много времени, чтобы убедиться в том, что никакого Петра Михайлика среди нескольких десятков наделенных Силами мужчин и женщин нет. Но неудача его не обескуражила. Он уже догадался, что имя это вымышленное, и начал поиски сначала.
Перво-наперво отобрал всех мужчин и выделил тех, кому на данный момент могло быть около тридцати лет. В картотеке таковых обнаружилось всего девятнадцать. Перечитав словесные описания каждого, Юлиан Дич остановился на четверых. Роста среднего, сложения крепкого, здорового, волос русый, глаз серый, нос прямой, кожа чистая, усы и бороду бреет. Но только у одного из них имелась примета в виде шрама на подбородке. Вот только имя было другое — Александр Травникович. И это на его карточке вместо адреса стояло только: «Лишен имени и звания и выслан по приговору военного суда за участие в мятеже на каторгу, на тридцать лет в Закаменьские земли». Случилось это девять лет тому назад.
