фейерверки.
Не участвовали в празднике только шарумы. Каваль свирепо смотрел на шатер, и Рожер встревожился – еще, чего доброго, подожжет.
Аманвах перехватила взгляд:
– Наставник, если ты не обучен вежливости, займись делом. Возьми своих людей и убей в честь этого союза семь алагай, по числу Небесных столпов.
Каваль раздосадованно поклонился:
– У нас нет копий, дама’тинг.
Брови Аманвах состроились домиком, и Рожер с Кавалем поняли, что ее терпение на исходе.
– Шарумы истребляли алагай без меченых копий более трехсот лет. Или боевые метки ослабили тебя? Ты утратил воинское мастерство?
Каваль опустился на колени и уткнулся в булыжники лбом:
– Прости меня, дама’тинг. Все будет сделано.
Он чуть ли не с облегчением подал знак своим воинам, и они покинули Кладбище Подземников.
«Все что угодно, только бы демонов поубивать», – подумал Рожер.
– Если они убьют семерых, мы прикончим семьдесят! – бросил Уонде Гаред. – Эй, лесорубы! За топоры! Сделаем Избавителю подарочек – костер из демонов, да такой, что увидит с Небес Создатель!
Аманвах проводила взглядом сорвавшихся в ночь лесорубов, вздохнула и взяла Рожера под руку.
– Прав мой отец, – проговорила она. – Ваш народ не так уж сильно отличается от нашего.
Уонда выполнила просьбу Лиши и принесла пузырек с янтарной жидкостью. Лиша не привыкла к крепким напиткам и знать не знала, что это такое, но питье обожгло горло и согрело тело, как кузи Аббана. Вскоре она погрузилась в уютный дурман и радовалась возбужденным лицам и ребятни, и взрослых, которые одинаково восторгались ее фейерверками.
Но когда Арлена и новоиспеченную невесту трижды пронесли вокруг шумного кладбища и доставили к шатру, ей показалось, что ее же дети высмеивают ее. Про их шашни с Арленом Тюком знали все. О них судачил весь город.
Как было и с Мариком. И с Гаредом. Что бы она ни делала, ее личная жизнь становилась предметом перешептываний за спиной.
Непристойный гогот жителей Лощины резанул слух. Неужели им нравится так ее унижать? Стала ли она им подлинной матерью?
Ее умственному взору снова явились Элона и Гаред. Но Гаред вдруг сгинул, сменился Арленом, чье обнаженное измеченное тело она изучала столько часов. Он удерживал ее мать на весу, обходясь для этого только членом. Элона посмотрела на Лишу и засмеялась, не разжимая бедер и балансируя на копье Меченого. Затем вместо матери возникла Ренна Таннер и издала восторженный вопль, когда Арлен вторгся в нее.
Лиша могла поклясться, что даже сквозь рев толпы слышит звуки их случки в брачном шатре. Она запустила петарды, но это не помогло. Тогда вытянула из связки здоровенную ракету, воткнула тонким основанием между булыжниками и понадеялась, что звон в ушах от ее грохота продлится несколько часов.
Но ракета не хотела стоять торчком, а когда Лиша чиркнула спичкой, та обожгла себе пальцы, и она с воплем уронила ее, а пальцы сунула в рот. По лицу заструились слезы.
– Ночь, посмотри на себя, ты же вдрызг пьяна! – послышался голос, и Лиша обнаружила, что над нею склонилась Дарси.
– Дай сюда. – Дарси выхватила у нее спички. – Меня считают тупой, но даже я знаю, что пьянство не сочетается с фейерверками. Решила остаться без пальцев? Дом поджечь? Или кого-нибудь убить?
– Не учи меня, Дарси Лесоруб! – окрысилась Лиша. – Это я, а не ты травница Лощины.
– Тогда и веди себя как травница. – Рядом с Дарси остановилась Элона. Последний человек, которого Лише хотелось видеть. – Что сказала бы Вруна, найди она тебя в таком состоянии?
«Мы неспроста охраняем секреты огня, – говорила Вруна. – Мужчинам нельзя доверить такую силу».
Лише стало невыносимо стыдно. Вруна плюнула бы ей под ноги или ударила палкой, чего не делала никогда.
И она знала, что заслужила это. Перспектива опозорить наставницу сломала ее, и она затряслась от рыданий.
Дарси прижала Лишу к себе, скрыла от толпы ее минутную слабость.
– Ничего страшного, Лиша, – шепнула она. – С каждым бывает. Ступай с мамой, а я займусь фейерверками.
Лиша шмыгнула носом, кивнула, вытерла глаза и, когда Дарси отпустила ее, встала прямо. Она поплелась к матери и усиленно старалась не споткнуться на неровной мостовой. Элона приглашающе выставила локоть, и Лиша с достоинством взяла ее под руку. Только мать знала, как тяжело она оперлась.
– Пройдем еще чуточку, и отдохнешь, – пообещала Элона.
Они подошли к одной из многочисленных скамей, что стояли вокруг площади, и почтенные домохозяйки вскочили на ноги, торопливо присели в реверансе и освободили место.
– Ладно, – сказала Элона. – Сколько ты выпила?
Лиша пожала плечами. Порылась в фартуке и протянула матери принесенный Уондой пузырек. Элона подняла его к свету, откупорила, принюхалась. Фыркнула и приложилась.
– Если этого перепью я, у меня зашумит в голове, а ты, должно быть, готова выблевать все, что съела после утренней чистки.
Лиша покачала головой:
– Дай минуту отдышаться, и все.
– Нет, не выйдет, – возразила Элона, выпрямилась и чуть распустила тесьму на платье, чтобы углубить вырез, как делала всегда, когда в помещение входил мужчина. – Смотри перед собой. Не смей блевать.
Лиша подняла глаза и увидела приближающегося графа Тамоса – блистательного в изысканном наряде и драгоценностях. За ним, как тени, следовали «деревянные солдаты», но граф будто не замечал их, и его любезная улыбка казалась расслабленной и непринужденной. Он щеголевато шаркнул ногой на королевский манер и поклонился, хотя положение женщин к этому не обязывало.
– Рад видеть вас снова, госпожа, – произнес он и повернулся к Элоне. – Имейся у вас сестра, я, безусловно, услышал бы о ней, а потому полагаю, что эта красавица – ваша мать, госпожа Свиток, чья сомнительная репутация известна всему свету.
Лиша закатила глаза. От принца она ждала, по крайней мере, большей оригинальности. Если бы ей давали клат всякий раз, когда мужчина использовал этот пассаж с целью подкатиться к Элоне, она стала бы богаче герцога Райнбека.
Элона всегда отвечала одинаково: хихикала, словно в жизни не слышала ничего остроумнее, опускала глаза и соблазнительно краснела. Лиша сомневалась, что Элона вообще способна от чего-либо покраснеть, но мать умела делать это сознательно.
Элона протянула руку для поцелуя.
– Боюсь, все эти россказни – чистая правда, ваша светлость.
«Вот честное слово», – подумала Лиша и глубоко вздохнула, чтобы укрепиться.
Улыбка Тамоса была решительно-хищной, смахивала на волчий оскал вестника Марика. Лиша поняла, что не вынесет, если Тамос продолжит пожирать глазами ее мать. Только не при ней. Она тоже изобразила улыбку и чуть распустила собственную тесьму.
– Как вам нравится праздник, ваша светлость? – спросила она, возвращая к себе и удерживая его взор из последних сил.
Глаза
