эгоистично?
Да.
Чудовищно эгоистично.
Я хочу быть героем. Не для кого-то. Для себя.
Искренне?
Я посмотрела на дверь палаты, за которой отец сжимал руку сына, и поняла — да. Я хочу этого всем своим существом. Я хочу не подвести. Я хочу не быть тварью. Я хочу смотреть в глаза этому человеку и не отводить взгляд.
— Камиль, — сказала я, не оборачиваясь. — Я загадываю желание.
Он замер. Я почувствовала, как воздух вокруг нас стал плотнее, тяжелее, будто сама реальность притихла, ожидая.
— Я хочу стать той, кто создала лекарство от этой болезни. — Мой голос звучал ровно, почти спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Тем, чье имя останется в истории. Тем, на кого будут молиться матери больных детей. Я хочу, чтобы мое имя знали. Чтобы меня помнили. Чтобы я не была тварью, которая прошла мимо. Я хочу, чтобы этот человек, — я кивнула в сторону палаты, — смотрел на меня и видел ту, кто спас его сына.
Я перевела дыхание. Голос дрогнул, но я договорила:
— Я хочу быть героем. Для себя. Потому что я не хочу разочаровывать. Не хочу быть той, кто могла, но не захотела. Не хочу смотреть в глаза отцу, который потерял надежду.
Тишина.
Максим сжимал мою руку так сильно, что, наверное, оставлял синяки. Камиль смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать. Удивление? Уважение? Или тот самый древний, усталый страх перед силой, которую он сам выпустил в мир?
— Это желание для себя, — сказал он тихо.
— Да.
— Оно эгоистичное. Очень.
— Знаю.
— Ты готова к последствиям?
Я посмотрела ему в глаза.
— А они будут?
Он усмехнулся. Криво, по-своему, с той самой интонацией, с которой когда-то соглашался идти на Светины мастер-классы.
— Всегда.
И щелкнул пальцами.
Ничего не произошло. Ни вспышки, ни грома, ни паркета, превратившегося в желе. Только легкое, едва уловимое движение воздуха, будто кто-то вздохнул. И странное, теплое чувство в груди. Как будто там, внутри, кто-то щелкнул выключателем, и зажегся свет.
Камиль покачнулся. Всего на секунду, но я заметила. Он оперся рукой о стену, провел ладонью по лицу, и на мгновение мне показалось, что он постарел.
— Готово, — сказал он хрипло. — Желание… принято и исполнено. Прошедшим временем.
— Что значит «прошедшим временем»? — не понял Максим.
Камиль не успел ответить.
В палату вошла медсестра. Та самая, пожилая, которая дежурила в конце коридора. Но сейчас ее глаза были не усталыми. Они горели.
— Вы родственники Сережи? — спросила она, глядя на нас.
— Нет, — сказала я, и голос мой прозвучал чужим. — Мы… просто знакомые.
— Тогда не мешайте персоналу! Александр Николаевич, — она толкнула дверь палаты, и говорила быстро, сбивчиво, будто боялась, что слова рассыплются, не долетев. — Только что пришло сообщение из института. Говорят, лекарство доставили. Частная лаборатория закончила все испытания. Через час для Сережи привезут препарат.
Она замолчала, потому что раздался глухой, сдавленный всхлип.
Я повернула голову.
Александр Николаевич смотрел на медсестру, потом на меня, потом снова на медсестру. Его губы дрожали.
— Что… — прошептал он. — Что вы сказали?
— Лекарство, Александр Николаевич, — медсестра подошла к нему, взяла за локоть, будто боялась, что он упадет. — Лекарство для Сережи. Через час будет здесь.
Он медленно сполз по косяку на пол и заплакал.
Не красиво, не сдержанно. По-настоящему. С рыданиями, с всхлипами, с беззвучным «спасибо», которое он шептал в пустоту, не зная кому.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается странное, тяжелое тепло. Что-то, для чего у меня не было названия.
Я повернулась к Камилю. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на отца. В его глазах не было сарказма. Не было даже той привычной, вселенской усталости. Было что-то вроде… удивления. Или, может быть, сожаления.
— Уже? — одними губами спросила я.
Он перевел взгляд на меня. Кивнул.
— Я его слегка… подкорректировал, — сказал он так тихо, что только я и Максим услышали. — Прошедшим временем.
— Что значит «подкорректировал»?
— Лекарство изобрели год назад. — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было иронии. Только усталость. — Ты хотела стать той, кто создал лекарство, Варвара. Не тем, кто его придумал. Это разные вещи.
— Камиль…
— Ты теперь — главный спонсор лаборатории, которая его разработала. — он поднял руку, останавливая мои вопросы. — Не спрашивай, как. Магия не любит, когда ее объясняют. Скажи спасибо, что я не превратил тебя в пробирку.
Я смотрела на него, на отца, который всё еще сидел на полу и плакал, на медсестру, которая суетилась вокруг с телефоном, и чувствовала, как внутри закипает что-то новое.
Страх? Нет.
Ответственность.
Огромная, тяжелая, как этот больничный коридор, как эта ночь, как жизнь, которую я только что спасла.
— Что теперь будет? — спросил Максим. Он не отпускал мою руку. Кажется, не собирался отпускать вообще.
Камиль пожал плечами.
— Теперь у тебя осталось только два желания.
— Я не о том, — я покачала головой. — Я о нем. — Я кивнула на отца. — О том, что…
— О том, что ты изменила мир, — закончил за меня Камиль. — Не в одиночку, не полностью, не навсегда. Но ты изменила. И это…
Он запнулся. Посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.
— Это дорогого стоит, Варвара. Не в смысле денег. В смысле последствий.
— Ты о чем?
— Надеюсь, ты готова к славе. Она, знаешь ли, не всегда приходит с цветами и аплодисментами. Иногда она приходит с завистью, с ненавистью, с вопросами, на которые ты не захочешь отвечать.
Я смотрела на него, на отца, на Сережину палату, и вдруг поняла, что он прав.
Но назад дороги не было.
— Варя, — Максим повернул меня к себе. — Ты в порядке?
Я посмотрела на свои руки. Обычные руки. В них не было ни скальпеля, ни пробирки, ни магической пыльцы. Только чуть дрожащие пальцы, которые несколько часов назад рисовали эскизы для музыкальной школы.
— Кажется, да, — сказала я. — Кажется, в порядке.
Из палаты донесся слабый, детский голос:
— Папа? Ты плачешь?
Александр Николаевич поднял голову. Его лицо было мокрым от слез, но глаза горели. Тем самым огнем, который я видела в машине. Только теперь это был
