— Согласен, борода, не утерплю. Потому как из сердца рвется, а поделиться не с кем. Не было у меня гостей, не было... Так вот. Городской совет Хорова пана польного гетмана от булавы отстранил. Сказали, мол... — Славобор задумался на мгновение. — Сказали, что поставил-де собственные интересы выше интересов города. Во как! Зима, мол, на носу, а припасов не заготовлено, сколько следует. Порубежная стража заместо того, чтоб за степняками следить, выговчан, тесовцев да терновцев по дорогам выглядывает. Ищут, сказали, врагов среди своих же лужичан, когда вот-вот гауты через реку полезут. И повелели пану Адасю булаву сдать.
— С-с-сдал?
— А куда он денется? Не учинять же драку в городском совете? Наш город порядком гордится. Да и пан Адась тоже гордится тем, что с городом заодно. Отдал. Отдал как миленький. Правда, напоследок пошумел на купцов, цеховых старшин и прочих... Сказал, что зимы не пройдет, как пожалеют и назад его позовут, но он тогда еще подумает, стоит ли возвращаться. Как говорится, разругался и дверью хлопнул...
— Ты дальше давай, не томи! — Пан Юржик отложил ложку, потянулся, чтоб еще пива налить.
— Даю-даю. В тот же вечер на гетманство избрали пана Аршениуша, князя Охлевицкого, герба Падмурак. Ничего про него плохого сказать не могу, окромя того, что не воин. Не привычен скакать с саблей впереди хоругви. Но, коль дело до войны дойдет, серебра даст на содержание не одной, а трех. Это я про хоругви, а вы что подумали?
— Д-да про хоругви и п-подумали. Дальше что?
— Да ничего. Все. Хороший пан Аршениуш Падмурак. Госпициям помогает, шпильманам денег дает, на церковь жертвует щедрой рукой... — Шинкарь скривился. — Всем новый польный хорош был бы, когда б не одна малость... — Он обвел пристальным взглядом сидящих за столом. Продолжил: — На другой же день опосля его избрания снарядил пан гетман Падмурак посольство в Выгов. С повинной, значится, головой. Он, говорят сведущие люди, с первых дней на стороне «Золотого пардуса» был. Вот теперь точно все. Ни прибавить, ни убавить...
Воцарилась тягостная тишина. Малолужичане посуровели. Лекса ожесточенно чесал бороду. Ендреку подумалось вдруг: «А может, такой, сравнительно невеликой, ценой и сохраним единство Прилужанского королевства? Ведь пока воеводства друг за друга, а вместе за Выгов стоят, ни один враг не страшен — ни Зейцльберг, ни степняки, ни Султанат».
— А что п-п-порубежники? — нарушил молчание пан Войцек.
— Откуда ж мне знать? — Славобор развел руками. — Ну, думаю, смирятся. Пошумят для вида, само собой. А как пан Аршениуш полдюжины сотников сместит, да на их место верных людей поставит, и успокоятся. Своя рубашка ближе к телу. Так или нет, панове?
— К-кому-то, может, и т-так, да...
Договорить Меченому не дали. Распахнулась дверь. Вошел Збышек (а может, и Злавек, кто их, близнецов, разберет?).
— Басурман ко двору подъехал, батя. Я ему сказал коня расседлать, а самому на сеновал идти. Все ж человек. Хоть и кочевник немытый...
— Верно, сынку, — одобрил Славобор. По имени не назвал. Видно, тоже боялся ошибиться. — Пожрать ему отнеси чего-нибудь. Что там басурманы едят?
— Да проголодается — все пожрет! — Юржик стукнул кулаком по столу. — Морда косоглазая!
— Да ладно тебе, пан Юржик! — Шинкарь похлопал себя по колену. — Я из-за них охромел и то зла не держу. Пускай они басурманы, законов Господа нашего не чтят, но мы-то люди. Так ведь, панове?
— Верно, С-славобор, верно, — согласился Меченый.
Ендрек с Лексой кивнули. Лишь пан Бутля отвернулся, горделиво задрав подбородок. Чем ему Бичкен-аскер не по нутру пришелся?
— То-то же... Иди, сынок, снеси ему поесть, чего сам надумаешь.
Збышек (или Злавек) ушел, а Славобор довольно расправил бороду:
— Хорош парень, а? Это мои младшенькие. Старший со средним в порубежниках служат. Один тут недалече, под Хоровом, а второй аж в Очеретне.
— Не у панны ли сотницы Либушки Пячкур? — живо заинтересовался пан Юржик.
— У нее, у нее. А вы знакомы, никак?
— Ну, говорили разок, другой. Было дело.
— Пани сотник воин славный, даром что панянка. И на саблях, и с луком никому не уступит среди хоровских порубежников. Эх! — Славобор крякнул. — Я ведь чего про колено вспомнил? А вот чего. Тоже когда-то в порубежниках ходил. Только недолго. Тридцати годов еще не сравнялось, как подо мной коня убили. Это мы гоняли, значится, чамбул гаутов клана Ворона. Стрела в меня шла, да коньку досталась. А ногу со стремени вытащить я не успел. Сломал. Костоправ наш языком полдня цокал, пока не сложил осколки. Да видно, не шибко силен в лекарстве был. Нога короче стала, и колено не гнется...
— А как д-д-думаешь, Славобор... — Пан Шпара дернул себя за ус. — Как думаешь, подчинится такая сотница, как пани Пячкур, «кошкодралам» желтым?
— Эх, пан Кжесислав! Не трави душу... Думаю, не подчинится. — Шинкарь вздохнул.
— Значит п-п-приберут ее с сотников от греха п-подальше?
— Выходит, приберут. Только я так скажу — все ее сотня за ней уйдет. Куда уйдет, не знаю. Может, на север, к пану Янушу. Может, в Угорье — я слыхал, королю Настасэ добрые воины позарез нужны, с горными великанами ратиться. А захотят, могут и за реку махнуть. Такие молодцы гаутов не побоятся. Да чего там раздумывать: что пани Либушка скажет, то они и сделают. Они ж всей сотней влюблены в нее, как телята.
— Так все прямо и влюблены? — округлил глаза пан Бутля.
— Да уж вот так, пан Юржик. Как есть сказываю. Не придумываю ничего. Не привычен я придумывать.
— Ну да, ну да, — покивал Бутля. — За сына, значит, переживаешь?
— А ты бы не переживал? Сахон, парень шустрый. В урядники недавно выбился... А все ж для родителей, как дите малое, — Славобор понизил голос. — Да я что? Разве ж я переживаю? Так, баловство одно. Во что с Доротой будет, если дознается, что Сахон с сотней за Стрыпу махнул? Я и думать боюсь...
— Д-да уж верно, — кивнул пан Войцек. — Н-н-нечего добрым лужичанам за Стрыпой делать. Уж лучше на север. К нам. А т-там поглядим, выстоит ли желтая кошка против Белого Орла.
Шинкарь не ответил. Горестно вздохнул. Ендрек почему-то подумал, что Славобору, как и ему впрочем, горек разлад на земле Прилужанской. Одно дело общих врагов тузить, а совсем другое, когда брат на брата саблю поднимает. А ну как сыновья в разных лагерях окажутся?
Разговор как-то сам собой иссяк. Сошел на нет, как талая вода к началу кветня. Вскоре путники отправились спать, поблагодарив хозяина за щедрое угощение.
— Ну, и куда теперь? — поскреб заросший щетиной подбородок пан Бутля, когда они остались одни. — В Хорове нам делать нечего. Даже если и донесем куда следует на пана Рчайку, не до нас сейчас воеводе. Да и с «желтыми» связываться...
