ветусианский прост и чист; в сочетании с моими постоянными уроками у Каэрора его легко понять.
«Я знаю.» Я немного расслабляюсь. Ободряюще улыбаюсь. «Я особенный. Наверное», — добавляю я почти про себя. «Это не причинит мне вреда.»
«Нет.» Она облизывает губы. «Это опасно. Проклято.» Её лоб хмурится — она видит, что я скорее озадачен, чем убеждён. «Ты разве не знаешь об этом? Открыть эту дверь — значит высвободить конец всего сущего.»
«Нофрет?» Ещё один голос поверх гула. Мужской. Встревоженный. Секунду спустя появляется мужчина, которого сразу можно опознать как родственника Нофрет, вероятно, старший брат судя по относительной молодости. Его глаза широко раскрываются, когда он видит меня, видит Нофрет. Он шагает вперёд, больше не глядя на меня. Хватает девочку с потоком ветусианского, слишком тихого и слишком яростного, чтобы я мог разобрать.
Нофрет ненадолго вырывается и говорит что-то в ответ, чего я не вполне улавливаю, но молодой человек сильнее. Он тащит её за угол.
«Не открывай её!»
Девочку уволакивают из виду. Её умоляющий крик затихает.
Через мгновение меня снова окружает глубокий, тревожащий гул, и я один.
XIX
ВОЛЯ, КАК НАС СНОВА И СНОВА УЧИЛИ В АКАДЕМИИ, — это дар. Не просто в том смысле, что это нечто доброе и удивительное, но в том, что это буквально дар: его можно только отдать, но никогда нельзя взять.
Ещё одна из великих лжей Иерархии. Пожалуй, величайшая. И всё же, возможно, также и величайшая их истина. Как и любая сила, её можно принудить. Вырвать в борьбе. Потребовать. Испросить под ложным предлогом. Но в конечном счёте именно передача всегда является главным. Она может быть вынужденной. Она может происходить оттого, что этого ожидают, давят. Она может быть даже последним средством перед лицом самой смерти.
Причины никогда не имеют значения. Это всегда выбор. Всегда личная ответственность.
Пока мой ликтор ведёт меня сквозь на удивление большую толпу, скандирующую моё имя, и за массивные стены из песчаника комплекса Альта Семита Управления, пронизанного острым летним рассветом, раскраивающим Катен, это знание давит на меня. Я не глупец; я понимаю, что альтернатива была бы не менее неприемлема. Бежать, прятаться от убийства моего друга, притворяться, что моё воздержание стоит дороже справедливости. Это единственный способ понять, что произошло на Соливагусе. Это единственный способ, которым те, кто несёт ответственность за смерть Каллида и за гибель столь многих других, получат по заслугам.
Это не делает сегодняшний день — и долгие два месяца, ему предшествовавших — менее настоящим кошмаром.
Я бреду следом за коренастым, лохматым Секстом, который сопроводил меня сюда: одним из сменных ликторов, предоставленных в аренду Тертием Эрицием, служащих одновременно телохранителями и надоедливыми тенями — наказание за мой визит в Ланистию. Мою внутреннюю пустоту усиливает странная боль в груди этим утром, не говоря уже о физической тяжести в конечностях и умственном оцепенении, сопровождающем моё уступление. Вчера ночью я тайно выбрался, снова увидел Эйдина, и всё прошло настолько гладко, насколько я мог надеяться. Но во мне чего-то не хватает. Даже зная, что это хранит мой друг, я не могу избавиться от боли столь ощутимого умаления себя.
Вход во двор широк и величествен, со всех сторон окружён многоярусными балконами, поднимающимися над тополями и фонтанами. В центре двора в булыжную мостовую вделан массивный синий символ Иерархии. Когда мы входим, здесь в основном пусто, и немногих людей, бродящих по углам, я не узнаю. Это не слишком удивительно. Это огромный обнесённый стенами комплекс, занимающий почти пять акров Альта Семиты и состоящий из множества разных входов и соединённых между собой строений. Седьмые и Шестые из Академии прошли через это несколько недель назад. Я сомневаюсь, что вообще увижу Аэкву и остальных знакомых мне людей сегодня, пока нас не соберут в центральном саду для экзамена по Распределению.
За спиной я слышу гулкий звук закрывающихся ворот комплекса. Глухой удар засова.
— Почему закрывают ворота? — Тревога пробегает по моему рассудку.
— Не знаю, Катениканец. — Ликтор, Дарий, отвечает с той же холодной вежливостью и скудостью информации, что и на большинство моих вопросов. Он и его пятеро сослуживцев не делали тайны из того, что им не нравится, как их используют. Традиция предписывает, что они охраняют только Тертия Эриция. Похоже, однако, что по мере того как подозрительность и недоверие всё глубже проникают в жизнь города, многие такие освящённые временем роли начинают превращаться в нечто более утилитарное.
На дальней стороне двора из-за тополей появляются трое. Двое — мужчины, почти одинаковые с коротко стриженными чёрными волосами, внушительным телосложением и тонированными очками. Они нависают позади третьей в группе — девушки, моложе меня. Лет шестнадцати, пожалуй. Смутно знакомой, хотя я не могу вспомнить, откуда.
— Катениканец? — окликает она, устремив взгляд на меня.
— Да. — Я оглядываюсь. Имя привлекло внимание: немногочисленные присутствующие прервали разговоры и бросают украдкой взгляды в мою сторону. — Где Магнус Тертий Эриций?
— Он встретит вас на церемонии уступления.
— Разве это не происходит первым? — Я не должен показывать, что знаю о проверке крови. Я стараюсь держаться бодро, вкладываю все силы в притворство оживлённости и воодушевления. Прошлой ночью я спал почти десять часов после уступления Эйдину — роскошь, которую мало кто из Октавов когда-либо получает. И всё равно чувствую себя так, словно мои сандалии сделаны из свинца.
— Не сегодня. Пожалуйста, следуйте за мной. — Она на мгновение останавливается, и её взгляд, обращённый к ликтору за моей спиной, теплеет, становясь извиняющимся и несравнимо более мягким. — Дарий, не могли бы вы подождать? Никто не может войти или выйти, пока это не будет закончено.
Вэк. Я едва успеваю сохранить невозмутимое лицо, пока Дарий уходит в другую часть комплекса. — Вы закрываете весь комплекс?
— Теперь, когда вы здесь. Вы последний, кто прибыл. — Никаких дальнейших объяснений, и по её тону ясно, что их не последует. Ещё одна мера безопасности? Напряжённость в городе никогда не была выше, и, учитывая, что время сегодняшнего экзамена в этом году должно было оставаться неизвестным широкой публике, толпа у ворот оказалась куда больше, чем я ожидал.
В конечном счёте, однако, её назначение не имеет значения. Важен её эффект. Эйдин не получит разрешения войти.
Мой отяжелевший ум работает с трудом, пока мы идём; раздражение от бессмысленных недель строго контролируемого распорядка и размытого однообразия грозит подняться
