Прежде, чем я успел что-либо подумать или сказать, меня схватили за руки сзади, а кто-то еще ткнул мне в шею чем-то острым. Я лишь успел открыть рот и попытаться сказать «Мать вашу!..», но не успел. Меня окутало и поглотило ничто.
Она сидела под деревом, освещенная пробивающимися через его ветви лучами солнца, и ее золотистые волосы были такими светлыми, почти… почти…
Казалось, я сейчас расплачусь.
— Ты так прекрасна. О Боже, ты так чудесна, Каз.
— Банально, — сказала она.
Рассмеявшись, я упал на землю рядом с ней, подо мной захрустели опавшие листья и хвоя. Я поцеловал ее в щеку, потом в шею, потом в изгиб, где шея переходила в плечи, гладкую обнаженную кожу.
— Не кусайся!
— Прости.
Действительно, там, где я ожесточенно целовал ее, появилась небольшая капелька крови.
— Меня просто понесло.
— Вот уж точно, — ответила она, отталкивая меня.
Я не понимал, почему она так недовольна. Всего лишь капелька крови.
— Ладно тебе, не надо так. Иди сюда.
— И не думай. Ты напился.
Внезапно оказалось, что она уже идет вверх по склону, слегка наклонившись, чтобы удержать равновесие. Светящее на нее солнце вдруг показалось мне слишком ярким, слишком жгучим. Это и не солнце было вовсе, а что-то другое, слепящее.
— Каз? Я сегодня за день ни капли не выпил. Вернись, не глупи.
— Не хочу драться, — отозвалась она.
Я вскочил и ринулся вслед за ней, по склону, но уже едва видел, где она. Сверху на меня начал опускаться туман, медленно, огромным облаком.
— Каз?
— У меня что-то с глазами!
Ее голос донесся сверху, прокатившись по склону, и теперь в нем был оттенок ужаса. Но я не мог определить направления. Спотыкаясь о камни, бежал сквозь туман. Упал, поднялся.
— Каз? Каз, где ты?
— Похоже, дело к ночи, — донесся ее голос, уже тише.
Но вокруг вовсе не темнело. Скорее, все вокруг окутывал сгущающийся туман, потягивающийся и разворачивающийся, словно животное, очнувшееся от спячки. Я оказался в море белого, как вата, небытия.
— Каз?
— Бобби, вот теперь мне страшно, по-настоящему!..
Ее крик оборвался внезапно. Я выкрикивал ее имя, но ответа не было. Рванулся вверх по склону, но что-то внезапно изменилось, я и почувствовал, как двигаюсь вниз, шатаясь, но очень быстро. Замахал руками, чтобы удержать равновесие, но уже не владел телом. Меня уже окружал не туман, а что-то более холодное. Снег. Кружащийся вихрем, все так же не дающий ничего увидеть, превращая все в…
Где она? Король Холода пришел и забрал ее? Или это просто сказка такая?
Вокруг меня воцарилась тишина. Вокруг не было ничего, кроме…
Белого, и еще белее.
— Куда ты ушла?
Белое безмолвие.
— Каз!
Белизна.
— Каз, вернись!
Белизна.
Ощущение было, будто я медленно подымался из глубины молочного океана или из центра белой жемчужины к ее краю. Долгое время я даже не мог понять, что уже не сплю, поскольку разница между обычным сном и белой реальностью отсутствовала. Лишь поняв, что я раз за разом возвращаюсь к одним и тем же мыслям, я понял, что уже нахожусь в сознании.
Не таком сознании, в котором можно заявить о своих правах или строить дом. Ничего подобного. Скорее, ощущение себя айсбергом в море, заполненном другими айсбергами, среди мыслей, медленно сталкивающихся друг с другом, среди бесконечной и неизменной обстановки. Я хотел жить, хотел совершать поступки, быть чем-то определенным, но мог лишь плыть.
Это что-то вроде тюрьмы, наконец понял я. Сначала не понял, почему со мной поступили так жестоко, но потом вспомнил — предательство Темюэля, игла в вену, мрак, охвативший меня беззвучным вихрем. Я попытался пошевелить телом, сопротивляясь тому, что меня удерживает, но у меня не было тела, или, если и было, я был совершенно не в состоянии им управлять, будто находился по другую сторону океана от него и пытался управлять им телеграммами по трансатлантическому кабелю.
Белизна. Я был полностью погружен в нее, так, что более ничего не существовало, что я даже не был способен связно мыслить. Это немного напомнило мне то промежуточное пространство, в котором я оказался после пыток у Элигора, серая непроглядная пустота. И это навело меня на мысль о том, когда же появятся мастера пыток с Небес.
Дни. Недели. Месяцы. Годы. Столетия. Я плавал, будто рыба у дна замерзшего зимой пруда. Ничего не менялось. Мысли приходили все реже. Наверное, я начал забывать, как думать.
А затем, по прошествии, наверное, тысячи лет в молочно-белом небытии, нечто вторглось в это бездумное спокойствие. Продолжая пребывать в белом сне, я ждал, или, скорее, пытался вспомнить, что это значит — чего-нибудь ждать. Неоднородность становилась плотнее, превращаясь в присутствие, потом в мелодию, а потом и в слова.
Ангел-адвокат Долориэль. Бог любит тебя.
Тихий, приятный голос, женский, совершенно незнакомый. Один звук его вызвал во мне худшие мои страхи, но он же и пробудил меня к жизни, от которой я уплыл. Я и не осознавал, как мне одиноко.
Ты меня слышишь, Долориэль?
Мне пришлось крепко задуматься, чтобы превратить пустоту внутри себя в слова.
— Думаю, да, — наконец ответил я.
Присутствие стало ближе, теплое, утешающее, будто мать, которая у меня когда-то была, но которую я не мог вспомнить. Впервые за время, столь долгое, что я не мог осознать его длительности, я был не один. И мне не хотелось снова оказаться в одиночестве.
— Я Патиэль-Са, Ангел Утешения. Ты знаешь, почему ты здесь оказался?
Я стал вспоминать. Темюэль, ангелы из «Отряда ответного удара», игла.
— Нет. И где я?
— На Небесах. Ты ничего не помнишь?
Мои мысли все еще были медленны и неуклюжи, будто слепые личинки.
— Я помню Землю…
— Да, но ты больше не на Земле. Тебя перенесли сюда. Ко мне. Ты боишься?
Голос был мягок и терпелив.
— Да, — честно ответил я, хоть и не собирался.
— Постарайся избавиться от этого страха. Всевышний желает тебе лишь самого лучшего. Это неоспоримый факт, для всей Вселенной. Почему ты испуган?
