не отступая ни на шаг.
— Ты ведёшь себя как избалованный, недальновидный ребёнок! — голос принцессы зазвенел от чистой, неподдельной ярости, и она впервые за этот разговор повысила тон. — Ты думаешь только о своих желаниях, не видя картины целиком!
— Ах, да?! — Талли сузила глаза, её руки дрожали. — Может, я и веду себя как ребёнок, но я, по крайней мере, знаю, чего хочу! Я не бегу от этого, не прячусь за высокими словами о долге! Я не боюсь своих желаний и чувств, в отличие от тебя!
Мелисса едва сдержала рык ярости, её пальцы так сильно впились в край стола, что казалось, дерево вот-вот треснет.
— Талли! Помимо твоих сиюминутных желаний есть ещё долг! Ответственность! Ты, я смотрю, вообще не знакома с этим понятием! Ты живёшь в своём выдуманном мире!
Принцесса вдруг коротко рассмеялась, и провела рукой по лицу, смахнув со лба выбившуюся прядь волос.
— Ты ничего не знаешь… — произнесла она с тяжёлым, уставшим выдохом. — Абсолютно ничего. Ты всегда избегала ответственности, пряталась за чужими спинами. Боже, тебя вообще кто-то волнует, кроме тебя самой? Ты когда-нибудь думала о других?
Талли задохнулась от нахлынувшего гнева, её глаза наполнились слезами ярости.
— Волнует! — она сжала кулаки так, что костяшки побелели, а ногти впились в кожу. — Но я умею ставить свои желания на первое место, потому что это моя жизнь! И только я решаю, как мне её прожить! Я слишком долго позволяла другим — отцу, тебе, всем вокруг — решать, что для меня правильно, а что нет!
Мелисса долго смотрела на неё не мигая, будто пыталась разглядеть что-то за этой вспышкой гнева. Потом медленно, устало покачала головой.
— Страх… — тихо, почти шёпотом произнесла она. — Самая главная, самая коварная слабость воина — не отсутствие силы, а именно страх.
Она отвернулась, её взгляд ускользнул в сторону высокого окна, уставившись в серое небо.
— А ты, Талли, боишься, — продолжила она. — Ты боишься взять ответственность за свои действия. Ты хочешь сбежать отсюда, в Бермон, не чтобы найти любовь, а чтобы больше не чувствовать этого вечного страха, чтобы забыть, кто ты и откуда.
Она снова перевела взгляд на подругу, но теперь в её глазах читалось не только разочарование, но и бесконечная, вымотавшая душу усталость.
— Но это и есть наша жизнь. Весь Север так живёт. Это не тюрьма, это наш дом. Мы не бежим от реальности — мы приняли её, какой бы суровой она ни была. В Бермоне люди не ведают, что значит «страшное время». Они живут в тепле, в иллюзорной безопасности, греясь у своих каминов. А мы… Мы — воины. Мы защищаем то, что нам дорого: наш дом, нашу семью, каждый кусочек этой земли. Мы не думаем только о себе.
Она склонила голову, внимательно изучая каждую чёрточку на её лице.
— А ты, Талли… Что защищаешь ты?
Она открыла рот, чтобы выпалить что-то резкое, но слова застряли в горле комом. Ответа не нашлось.
Мелисса склонила голову чуть набок, и губы её дрогнули в еле заметной, печальной усмешке.
— Ты защищаешь только себя.
— Неправда! — голос девушки дрожал, но не от страха. — Это неправда!
Лёгкий, почти беззвучный, насмешливый смешок прозвучал в тишине комнаты.
— Тогда ответь мне: ради чего ты живёшь? Прямо сейчас.
Талли стиснула зубы, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Она выдохнула:
— Ради свободы… Ради той мирной жизни, о которой я всегда мечтала.
Мелисса медленно кивнула, будто ожидала именно этого ответа.
— Вот именно, — в её глазах мелькнул отблеск чего-то
