Дрожащими руками моррон развязал тугие тесемки, а когда грубая ткань мешочка разъехалась в стороны и взору предстало содержимое, то так и не смог удержаться от тяжкого вздоха. Внутри поблескивало золото, а не жалкая медь. Еще с четверть часа опешивший моррон простоял на опустевшей к ночи улице, пытаясь сообразить, что же творится в округе. Звон колокола, пронесшийся над кварталом с часовни Юнктара, вывел барона из состояния, близкого к шоку. Наступила полночь, лавки портных уже давно были закрыты, да и находились довольно далеко. Разгуливать по темным улочкам ночью с целым состоянием в руках было слишком опасно даже для почти бессмертного. Резонно рассудив, что лучше всего переждать в укромном уголке до утра, Штелер перешел через улочку, перепрыгнул через покосившуюся ограду и, найдя в густых зарослях каких-то колючих кустов достойную защиту от дождя и недобрых взглядов в виде старенькой, стоящей на трех сломанных колесах телеги, залез под нее, удобно свернулся калачиком, крепко прижав к животу мешок с золотом, и тут же заснул.
* * *
Разрушенные стены городской крепости и сожженные дома, брошенные вещи и изломанное оружие, сотни источающих трупный смрад мертвых тел на мостовой и стаи пресытившихся стервятников на уцелевших остовах крыш – вот и все, что осталось от Кодвуса после того, как через него прокатилась лавина безжалостных орков. Захватчики торопились, видимо боясь, что некоторым жителям удалось скрыться в лесу еще до начала штурма. Разрозненные группки перепуганных беглецов не представляли опасности для могучей орды, но они могли добраться до ближайшего королевства, Филании, гораздо быстрее войска и предупредить людей о надвигающейся опасности. Только эта и никакая иная причина могла заставить степных гостей, не захоронив трупы, в том числе и своих павших воинов, тут же отправиться в долгий переход через болота и лесные чащи.
Еще задолго до того, как приблизиться к выбитым тараном городским воротам, Жал зажал рукой нос и старался дышать только ртом. Амбре из запахов все еще витавшей над городом гари и разлагающейся плоти было невыносимо и настолько парализовало далеко не привередливое обоняние солдата, что сержант не сразу почувствовал присутствие в воздухе еще одного весьма специфического и неприятного аромата. Солдаты – неприхотливый народ, что в казарме, что в походе могут питаться любой гадостью, спать под дождем и справлять нужду там, где она их застала. Тысячи грозных воинов на марше превратили разоренный город в такой зловонный нужник, по сравнению с которым тюремная выгребная яма показалась бы благоухающей поляной.
Сержант не выдержал шквала навалившихся на него ощущений и излил скудную желчь из давно пустого желудка прямо на исклеванный вороньем труп орка. Затем, отплевавшись и прислушавшись к царившей вокруг тишине, Жал отправился дальше, к видневшимся впереди руинам сгоревшего лишь наполовину дома. Ему, как любому нормальному человеку, хотелось как можно быстрее покинуть это молчаливое и страшное место, а не рыскать по мертвому городу, каждую минуту рискуя попасться на глаза похоронной команде из пленных и их охранников. Однако перед тем как избрать путь спасения: добираться до границы Восточно-Континентальной Империи по пустынному и долгому торговому тракту или отправиться прямиком в Филанию, через кишащий орками лес, – нужно было разжиться едой. В удрученном сердце солдата разбитой армии теплился слабенький огонек надежды, что в подвале одного из уцелевших домов он сможет найти хотя бы немного провизии, хоть что-нибудь съестное, случайно не замеченное и не прихваченное с собой прожорливыми орками.
Темень и сырость десятка подземелий не прибавили оптимизма. Солдаты вражеской армии выгребли из запасников горожан все, до чего только смогли дотянуться их огромные волосатые лапищи. Зато в бесплодных скитаниях по подвалам был и плюс, точнее даже два. Теперь Жал не боялся нападения, он точно знал, что орки не оставили в городе ни гарнизона, ни даже маленького отряда наблюдателей. Кодвус был мертв, Кодвус был безлюден. К тому же отсутствие еды и ноющий с голодухи желудок не заставили беглеца долго мучиться с выбором, какой же дорогой пробиваться к своим… то есть к людям. Путь на восток, по торговому тракту, был намного безопасней, но долог, да и дичи в той пустоши почти не водилось. В лесу же на юге хозяйничали орки, но их отряды наверняка успели уйти далеко, а распуганное вторжением чужаков зверье уже вернулось к любимым полянам, дуплам да норам. Не столько ненависть к врагу и желание побыстрей встать в ряды любой человеческой армии, сколько вполне естественная боязнь скорых мук от жажды и голода заставила Жала избрать более короткий и опасный путь. Решив не пережидать в мертвом городе ночь, сержант отправился на юг, в Филанию, через лес.
* * *
Это был сон, опять тот же самый проклятый сон, разделенный повелителем ночных кошмаров на несколько частей, показываемых моррону с завидной методичностью. Теперь уже Штелер не сомневался, что видел послание, но только необычное, созданное в форме загадки, которую ему следовало разгадать. События, произошедшие со стрелком-сержантом очень-очень давно, были как-то связаны с тем, что творилось сейчас в Вендерфорте, со странным поведением людей, как будто боящихся чего-то или кого-то и поэтому ведущих себя неестественно: не подбирающих деньги, валяющиеся у них буквально под ногами, и даже боявшихся обмануть при торге.
Все еще лежа под телегой и утирая со лба испарину холодного пота, барон закрыл глаза и попытался снова заснуть. Он не страшился видений, он хотел досмотреть послание до конца и, получив все до одного фрагменты головоломки, наконец-то найти ответ на вопрос, что за напасть блуждает по улицам Вендерфорта. Однако Коллективный Разум или кто-то еще, посылавший сны, был против нечестной игры и ненавидел жульничество. Сколько ни пытался моррон вновь попасть в плен иллюзии и ощутить себя сержантом Жалом, а желанная дрема не наступала. Наоборот, в голове с каждой минутой появлялось все больше посторонних мыслей, мешающих расслабиться и погрузиться в столь необходимое для дела забытье.
Потеряв без толку около часа, неудачливый засоня в конце концов сдался, утешая себя надеждой, что повторит попытку чуть позже, в более подходящих и комфортных условиях: с пуховой подушкой под головой, на мягкой-премягкой перине, укрывшись теплым одеялом и предварительно осушив кувшинчик доброго винца.
Наступившее утро было солнечным, хоть и немного прохладным. Стараясь не поднимать излишнего шума, Штелер отложил в сторонку приятно позвякивающий мешок, осторожно выполз из своего укрытия и огляделся по сторонам. На тихой улочке не было ни души, из чего моррон заключил, что сейчас еще довольно рано, где-то между шестью и семью часами утра. Сонные мужчины уже ушли трудиться в цеха, а их женушки да детишки еще досматривали последние сны в нагретых за ночь постелях. В отличие от деревенских жителей домочадцам рабочих не было нужды вставать ни свет ни заря. Здесь не держали домашней скотины, тем более в рабочих кварталах, где пьют не закусывая, а если на хмельные глаза попадется еда, то могут и стащить с чужой тарелки надкусанный огурец, не то что позаимствовать из соседского хлева тощую-претощую свинью или жилистого петуха.
Немного оглядевшись и окончательно убедившись, что появление его всклокоченной головы среди веток разросшегося куста осталось незамеченным, барон вернулся в убежище. Как ни боязно было ему расставаться с вырученными за перстень деньгами, но он все же принялся рыть ямку, где собирался захоронить все свое добро, за исключением разве что двух дюжин золотых, кое-как распиханных по дырявым карманам. Оставлять целое состояние в крайне ненадежном тайнике было чрезвычайно опасно, его могли случайно обнаружить вышедшие на улицу поиграть дети или какая-нибудь хранительница домашнего очага, которой вдруг пришло бы в голову порубить старую телегу на дрова или использовать ее для иных хозяйских нужд. Однако иного выхода у барона не было. Трудно представить нищего, расхаживающего по городу в обнимку с мешком золотых монет. Первый же стражник обобрал бы бедолагу до нитки, а затем засадил бы надолго в тюрьму. Штелер и так побаивался брать с собой даже небольшое количество золота, но вернуться к скупщику и попросить разменять с десяток монет серебром и медью он не решился. Закапывая мешок, моррон рисковал, но тот риск был обоснованным и отнюдь не напрасным. Богач в нищенских лохмотьях рассчитывал потратить час, самое большее два, на то, чтобы разжиться приличной одеждой и привести в порядок растрепанную немытую растительность на голове. Затем, приняв надлежащий его положению вид, он тут же вернулся бы и забрал припрятанное добро. Это уже можно было сделать открыто, на глазах у десятка изумленных кумушек и детишек. Никто бы не осмелился напасть на дворянина при мече, тем более что в ту пору в квартале мужчин-то как раз и не было бы.
