пожалел, что тебя на задание взял. Ты лучше молись там… про себя, чтобы удача была… А вслух больше ни-ни! Если бы я тебя хорошо не знал, тебя бы товарищ политрук уже… — Он не договорил, но даже я понял, что он хотел сказать.
— Хорошо. — Священник кивнул. — Не буду.
Он не стал больше твердить, что я нечисть. Не стал говорить, что во мне бес. Потому что знал, что скажут ему в ответ. «Поповские суеверия». «Идеологическая ненадежность». «Вредительство». Похоже, что отрядный комиссар не любил, когда священник начинал видеть чертей там, где другие видели только предателей, диверсантов и классовых врагов. Быть священником в партизанском отряде — это уже ходить по лезвию. Один неверный шаг и…
— Командир, время уходит! — влез в разговор Хмурый. — Или кончать этого… И с собой придётся тащить. Возвращаться в лагерь не с руки.
— Развяжите ему руки, — приказал командир, разрывая напряженную тишину. — С нами пойдёт. Вдруг и вправду разведчик.
Хмурый достал нож из сапога и подошел ко мне. Острое лезвие чиркнуло по веревке. Если бы это были мои настоящие руки, сейчас кровь бы хлынула в кисти, вызывая покалывание, словно тысячи иголок вонзались в кожу одновременно. Но я ничего такого не почувствовал. Однако, потер запястья, чтобы не возникло ненужных вопросов.
— Слушай сюда, разведчик, — командир навис надо мной. — Я не знаю, кто ты. И проверить мне тебя нечем. Но, как мне кажется, немцев ты ненавидишь так сильно, как и каждый из нас.
— Угадал, — подтвердил я.
— Но учти, — голос командира стал ледяным. — За тобой присмотрят… Только рыпнись — сразу пуля в затылок. Без суда и следствия. Время такое. Военное. Ну, а докажешь, что тебе можно доверять — поговорим по-другому. По-другому не будет! — отрезал он напоследок.
— Принято, — сказал я.
— Хмурый! Отвечаешь за него головой! Если что не так — сразу в расход.
— Не извольте беспокоиться, — буркнул Хмурый. — Ну, давай, вставай. Чего разлёгся?
— И еще, — командир посмотрел на священника. — Федор, ты тоже с ними. Отвечаете за него головой! Оба!
Священник кивнул, стоя с абсолютно непроницаемым лицом:
— Я присмотрю, — сказал он.
— Ну, да, — хохотнул Хмурый, — ты ж у нас пастырь. Вот и попасёшь его немного.
— Отряд, сбор! — распорядился командир. — Выходим! Все проверить оружие. Патроны экономить — их у нас немного. Когда еще затрофеиться успеем?
Люди зашевелились в темноте. Я слышал, как они лязгают затворами, как переговариваются, обсуждая предстоящую миссию. Их отряд был небольшим. Человек пятнадцать. Не армия. Но для диверсии хватит. Хмурый подтолкнул меня стволом автомата (кстати, моего же) в спину.
— Давай, разведка — не задерживай!
Мы двинулись к выходу из старых каменных тоннелей. Я шел впереди, между Хмурым и Федором. Справа — автомат, готовый выстрелить. Слева — пистолет (батюшка, напротив ожидания оказался вооружён) и молитва, готовая вновь вышибить из меня дух. Я чувствовал себя зажатым в тиски.
— Ты не дрейфь, разведка, — сказал Хмурый, наклонившись ко мне. От него пахло чесноком, махоркой и потом. — Если ты свой, жить будешь. Командир слово держит. А если нет… — Он не договорил, демонстративно клацнув затвором.
Я же пока молчал — размышлял об Агу. Где он? Почему молчит? Неужели сила священника могла развеять призрака? Сила моя так и не работала, словно натыкалась на невидимую и непробиваемую стену. Связь с Бесом тоже не восстанавливалась.
Мы шли долго. Коридоры путались и переплетались сложным лабиринтом старых штолен и выработок. Иногда приходилось пригибаться, чтобы не удариться головой о низкий свод. Наконец, впереди показался тусклый лунный свет, серебристый и бледный. Мы, наконец, выбрались на поверхность.
Ночь встретила нас удушающей духотой, воздух, нагретый за день, так и не остыл. Контраст с подземельем, в котором тоже ощущалась духота, показался разительным. Но я все равно вдохнул ночной воздух полной грудью. Он был горячим, пряным, пах полынью и разогретой землей.
И вот в этот самый момент я почувствовал «движение». Внутри. Слабое, едва заметное. Тьма в моей душе шевельнулась. Всё-таки ночь её время. Я скосил глаза на священника. Он шел рядом, смотрел под ноги, но я чувствовал на себе его пристальное внимание.
— Ты чувствуешь её, да? — прошептал он тихо, когда Хмурый убежал вперед, чтобы о чём-то поговорить с командиром.
— Что чувствую? — ответил я тоже шепотом, не поворачивая головы.
— Тьму — своего Зверя, — сказал Федор.
— Нет у меня никакого зверя…
— Не гневи Господа! — Печально качнул священник. — Он слышит. А я чувствую холод, идущий от тебя. Даже в эту жару от тебя веет разверзшейся могилой.
— Что ты хочешь? — спросил я. — Откровенно — мне нужно было знать правила «нашей игры».
— На чьей ты стороне? — спросил священник, остановившись на секунду. — Кого травишь своим Зверем?
Я внимательно взглянул на батюшку — в его глазах не было злобы. Была усталость. И решимость, как будто он брал за меня ответственность перед своим Господом.
— Если не будешь мне мешать, — четко произнёс я, идя ва-банк, — сегодня я накормлю своего Зверя нашими общими врагами — немцами.
— Договорились, — ответил священник. — И пусть мне не будет спасения, пусть я буду вечно гореть в Геене Огненной, но враг должен быть уничтожен! Нет ему места на нашей земле!
Глава 21
Старинный особняк, когда-то принадлежавший богатому купцу, теперь служил штабом 22-го сапёрного батальона. Зданию повезло: время и война обошлись с ним по-божески: лишь лепнина на фасаде местами обвалилась, обнажая красный кирпич, а в остальном он выглядел вполне неплохо.
Внутри, в бывшем бальном зале, где теперь размещался оперативный центр (в небольшой кабинет Кранца не влезло всё оборудование, привезённое с собой Штайнером из Берлина), еще чувствовалось дыхание давно ушедшей эпохи. Высокие потолки с остатками золотой росписи, паркет, местами выщербленный сапогами солдат, и огромные зеркала в позолоченных рамах, отражающие теперь не дам в кринолинах, а карты местности и лица уставших офицеров.
Ночь выдалась удушающая, как впрочем и все предыдущие ночи. Даже толстые стены особняка не спасали от жары, накопленной за день раскаленной землёй Севастополя. Воздух внутри был спертый, насыщенный запахами табака, пота, машинного масла и металла, источаемым приборами оберштурмбаннфюрера СС Штайнера.
Сам Штайнер стоял у высокого окна, выходящего в заросший и неухоженный сад. Его фигура, подтянутая и прямая, контрастировала с хаосом, царившим в зале. На столах были разложены схемы агрегатов, древние фолианты, какие-то приборы с перемигивающимися лампочками, магические амулеты и куча всякой эзотерической мелочевки.
Его подчиненные сновали туда-сюда, и в зале стоял гул от работающих приборов и человеческих голосов. Но Штайнер казался отстраненным от всей
