– Капитан, вы говорили с братьями, откуда знаете немецкий? – Пес настиг англичанина на крепостной стене, когда тот всматривался куда-то вдаль. – Вы чем-то опечалены? Меня зовут Гектор Бронте, серый брат ордена.
– Я Джаспер Уортингтон, вольный стрелок, – лучник повернулся в сторону прусса и протянул руку. – Я больше тридцати лет шатаюсь по миру и выучил не один язык. Нет, Гектор, это не печаль. Просто мне не дает покоя одна мысль, Галифакс ее возьми. Никак не могу от нее отделаться.
– И что это за мысль?
– Мне кажется, это моя последняя битва, понимаешь? Кусок не лезет в горло, не могу ни спать, ни есть. Я воюю всю жизнь, и хоть бы одна серьезная рана, чертов Галифакс. Вокруг меня ломались копья и свистели стрелы, трескались щиты и разрывались кольчуги, но мне все было нипочем. А сейчас…
– Да с чего вы взяли, Джаспер? Вам всегда везло, так почему именно сейчас вы должны погибнуть? Это же нелепо, ей-богу. Мне думается, что чаша сия минует вас и в предстоящей битве. А вот я… Знаете, это моя первая война, и я себя чувствую не очень уверенно.
– А я перед боем всегда доверяюсь Богу, значит, он меня и берег. До сих пор. Попробуй. Должно помочь. Тебе повезет, а вот мне не вернуться, Гектор. Но не идти не могу, сдохни Галифакс. Не сегодня, так завтра. Трусом никогда не был, уж лучше в бою.
– Почему вы все время говорите Галифакс?
– Так звали мою собаку, пока ее на охоте не задрал медведь, Галифакс ему в глотку. Теперь он все время со мной, малыш Галифакс.
– Как вы полагаете, Джаспер, кто победит – мы или поляки? – наблюдая, как в Альтштадте при свете факелов городские стражники перекрывают улицы цепями, чтобы подвыпившие удальцы не устраивали глупых скачек на ночь глядя, полубрат невольно подумал о том, сколько людей погибнет в грядущей войне.
– А какая разница, Гектор? Воин живет войной, пока не умрет, – морщинистая рука Джаспера погладила подбородок в седой щетине. – Кто бы ни победил, работа у нас всегда будет, Галифакс понимает. Народы воюют испокон веку. Меняются правители, границы, гибнут люди, а мы бьемся и бьемся, лишь бы платили. Может, мне просто надоело? Не знаю…
– Я просто хочу, чтобы моя семья жила спокойно, и все. Больше мне ничего не надо. Я иду на войну только ради этого.
– А если тебя убьют, твоей семье, храни ее Галифакс, будет спокойнее?
– Вряд ли.
– Но и не идти ты не можешь, что скажут люди? Здоровенный детина отсиживается дома, пока его земляки проливают кровь. Это ведь какой позор, даже Галифаксу смешно. Круг замыкается. Так и живем. Устал я, Гектор, устал.
– А у вас есть семья?
– Есть… Точнее, была. – Псу показалось, что у Джаспера на щеке блеснула слеза.
– Что же произошло?
– Я умер для них. Однажды с войны просто не вернулся домой, чтобы подумали, что убили. Не захотел возвращаться.
– Но почему? – теперь и прусс был готов разрыдаться, поняв состояние англичанина – лучник просто устал бегать.
– У меня была жена и пятеро детей мал-мала меньше. Голод страшный, нищета. Правда, отец научил неплохо обращаться с луком. Наш лорд призвал меня к себе в отряд. И вот пошли мы против французов. Нас разделали как свиней. Из нашей полусотни выжило три человека. И то двое – покалеченные. Я не захотел возвращаться. Хотел удавиться, но не смог. Так и скитался, прибился к разбойникам, потом то да се, но домой так и не добрался.
– Джаспер, пообещайте мне, что, если вам удастся выжить, вы обязательно вернетесь домой. Вас там ждут. Ну же, обещайте!
– Да, Гектор. Ты славный малый, тебе можно довериться. Что ж, обещаю, Галифакс свидетель!
Всю ночь Пес проворочался и не смог заснуть. Он представил пятерых малышей Джаспера, как им приходится делить крохи хлеба меж собой, и его жену, которая, не разгибаясь, работает на господина. Слезы как-то сами навернулись на глаза прусса, и он клятвенно пообещал себе никогда не оставлять Анну и их будущих детей.
Судить Джаспера Гектор не стал, поскольку помнил о свободе выбора человека, о том, чему научил Бэзил. Если уж он так поступил, то это обдуманное решение. Но ошибки всегда можно исправить, дома его обязательно поймут и простят. И на поле боя Пес сделает все, чтобы Уортингтон выжил и вернулся в семью. К тому же Михаэль отпустит лучнику все прошлые прегрешения, чтобы тому жилось легче и он себя не казнил.
Срок перемирия наконец истек, и польские лазутчики под покровом ночи подожгли несколько прусских селений. В это время Магистр ордена Ульрих фон Юнгинген ужинал с посланцами нового императора, венгерского короля Сигизмунда, прибывшими попытаться отговорить орден от войны. Возмутившись вероломством поляков, магистр отправил венгерских послов к Владиславу Ягайло с требованием о новом десятидневном перемирии. Король согласился, и обе стороны воспользовались передышкой, чтобы привести в боеспособность свои войска.
Но уже в начале июля Ульриха фон Юнгингена известили, что объединенное польско-литовское войско перешло Вислу по особому мосту, сооруженному из лодок, и численность его внушает ужас.
Магистр, как обычно разделивший свою армию между Восточной и Западной Пруссией и полагавший, что удар будет нанесен по разным направлениям, сначала не поверил разведке. Но когда пришло повторное донесение о количестве сил неприятеля, он спешно стал искать наиболее удобную позицию для своих воинов. В конце концов тевтоны укрепилась на переправе через правый приток Вислы – речку Дрвенцу.
Пес также находился в этом войске, хотя такое решение далось ему с большим трудом. Гектор вместе с третью гарнизона мог остаться для защиты крепости. Тут Бэзил ему советчиком не был. Правда, однажды дух упомянул о битве как о поиске третьего креста. Выходило, что участие в ней полубрата Бронте было необходимым. Но невидимка больше не напоминал пруссу об этом, и выбор был за ним самим. Гектор просто разрывался – на одной чаше весов лежало жгучее желание защитить свою землю, применив все, чему он научился у Бэзила и Гуго. На другой – жизнь Анны. Дороже нее у Пса никого не было.
Измученный страхами и сомнениями, Гектор решил поделиться с женой, ожидая помимо нескончаемых слез услышать мольбы остаться и не рисковать собой. К его великой радости, лучшая из всех девушек на свете мужа отпустила, сказав, что долг каждого мужчины защищать свою родину с оружием в руках. А она будет за него молиться и просить Господа, чтобы сохранил ему жизнь. И он обязательно вернется.
Армия Кёнигсбергского комтурства насчитывала несколько знамен: маршальское, городское, из городов Тапиау и Велау, епископа самбийского Генриха III Зеефельдта и ленников ордена – вассалов. Впереди колонны ехал сам маршал Тевтонского ордена Фридрих фон Валленрод в сопровождении знаменосца и оруженосца. Пес и раньше видел маршала, невысокого человека с холодным взглядом, но в таком облачении главнокомандующий рыцарской корпорацией предстал пред ним впервые.
На фон Валленроде сиял новизной белоснежный плащ с капюшоном. Нашитый на спине нежным черным шелком крест превосходил все мыслимые размеры. Его суконный ваффенрок[90], с таким же крестом на груди, прикрывал кольчугу, ярко бликовавшую на солнце у ворота. Голову маршала венчала белая шапочка с плоским верхом, на тыльной стороне которой имелся маленький черный крестик.
Попона маршальской лошади белого цвета по бокам была украшена все теми же крестами, только уже на фоне геральдических щитов. Остальные рыцари в похожих облачениях, но с нашитыми крестами меньших размеров, гордо гарцевали за командиром, изящно взмахивая плащами, чтобы не задевать ими столпившийся на улицах люд. Городские зеваки не могли оторвать глаз от такого бесподобного зрелища.
Тысячу воинов, уходивших сражаться с поляками, народ провожал великим ликованием. Горожане подбадривали армию криками «С вами Бог!» и подброшенными вверх головными уборами. Перед отъездом Гектор на всякий случай попрощался с Гуго, который оставался в замке, Йоганном, Бальтазаром и отцом Михаэлем, призвавшим сердце товарища наполниться состраданием, а душу – милосердием. Езды до основного скопления сил тевтонов было меньше недели, и за это время прусс удивился поразительной дисциплине в отряде.
С утра по первому зову трубача просыпались, по второму – седлали коней, по третьему – отправлялись дальше. Шли с утра и до наступления темноты. Самыми первыми пробирались разведчики. На некотором расстоянии за ними ехали фуражиры и интенданты, которые обеспечивали армию всем необходимым. С ними шли и хаусмейстеры, ответственные за размещение верхушки ордена во время перехода через населенные пункты. Замыкало колонну само войско.
Для участия в битвах братья надевали бацинеты[91], составные кирасы, включавшие в себя нагрудник, наспинник и подол, не говоря уже о наручах, поножах, латных перчатках и башмаках. Эти доспехи, а также оружие, как и порох, транспортируемый в обычных закупоренных бочках, везли на специальных обозах в хвосте шествия. Боевые кони, которых вели оруженосцы, шли тяжелым шагом без седоков – их седлали только перед военными действиями.
