знаешь, нервные клетки плохо восстанавливаются. Давай разберемся, ты дал список, сказал, что эти люди тебе не нужны. Я переспросил для верности, ты мне подтвердил. Чем ты не доволен? Приказ выполнен.
Хирурга затрясло, он смахнул пот с лысой макушки, хлопнул ладонью по лбу и прошипел:
– И вы всех укокошили?
– Так точно, – подтвердил Медный.
– Никто не слышал, в подвале стены толстенные, – Валет открыл заднюю дверь «Скорой» и втолкнул носилки в салон.
– Ну, сам посуди, что с ними еще делать? Отпустить? Чтобы слухи поползли и все узнали чем мы тут занимаемся? Они же не добровольно к нам притопали. Мы их силой сюда свезли, буйных наручниками к батареям приковывали, кровь выкачивали. А теперь извиниться и сказать, все свободны, выход там?
– Денег бы им дал… сейчас любого купить можно.
– Ты перегрелся?! После того, что они видели? Да против нас все общины восстанут. Чернь с вилами и факелами сбежится. Мы для них как упыри-кровососы, как Дракулы средневековые. Или того хуже. Док, давай так, ты своей медициной занимаешься, остальным я рулю. Окей? – Кулаков похлопал Хирурга по плечу и приказал напарникам нести остальных расстрелянных.
– Девушку тоже? – спросил доктор, зная ответ наперед.
– Мягкий ты стал, плохо это, – нахмурился Жека, – когда чистым глотки резал, ты мне больше нравился.
– Тогда выбора не было, а сейчас есть.
– Ни хрена у нас нет! – Кулак задрал рукав и показал маленькое пятно на сгибе локтя, – мы для них – враги, чесоточники, пятнистые. Ты хочешь устроить бойню? Хочешь разрушить всё, что мы создали?!
Хирург развернулся и поднялся на крыльцо, но возле больничных дверей остановился:
– Я здесь не для того, чтобы убивать. Больше никаких списков.
Глава 28. Новый друг
Алан снял с мотоцикла пятилитровую оранжевую канистру и вылил топливо в бак.
– И насколько этого хватит? – поинтересовался Историк.
– Километров девяносто, может, сто. У меня еще две полных. Отсюда заправка далеко?
– Возле стадиона с бензовоза торгуют.
– Отлично, там и залью.
«Эндуро» весело затрещал движком, Алан надел шлем и плавно стартанул с места. Когда гул затих, Михаил Ильич повернулся к Тарану:
– Пора нам переезжать. Сменим домик на время, пока наш новый друг не вернулся.
– А я думал, вы ему доверяете. Готов спорить, мы его последний раз видели.
– Это еще при благоприятном раскладе. Будет хуже, если он прикатит с подмогой и претензиями. Хоть мы и по-людски расстались. Но теперь и за пачку соевого мяса шлепнуть могут, так что готовимся к худшему.
– С палаткой уходим? В лес?
Историк мучительно поморщился, неудачно наступив на больную лодыжку:
– Без ребенка я бы в лес предложил, но с маленькой… нет, тут не знаешь что хуже. Она шумная такая, как расплачется в лесу, неизвестно кого приманит по нашу душу. Пока в дальнем домике поютимся. Если нападут, то на эту хату, обжитую. У нас будет время сориентироваться.
План устроил Сашку. Он сильно сомневался в том, что байкер сдержит слово. Теперь им предстоял целый день мучительного ожидания, все планы пришлось отложить, как минимум, на завтра.
Когда Михаил Ильич с Тараном вернулись в дом, Юлька разминала ложкой абрикосы.
– Кто это был?
– Сосед, – отец разулся и поставил ружьё к стене.
– Хозяин?
– Не, просто бродяга. Искал где переночевать и наткнулся на наши дачи. Ты уже спала, – пояснил Швец.
– А ты не пошел в город?
Сашка с Историком переглянулись. Михаил Ильич кашлянул, обдумывая, как бы деликатнее рассказать дочери:
– Мы нашего нового знакомого отправили за покупками. Он денег вперед не взял, по факту рассчитаемся.
От таких новостей Юлька выронила ложку из рук:
– Как? Он знает про ребенка?! А если он его ищет?! Если с ним тот мужик разговаривал, которого Сашка застрелил?! Что вы наделали?!
– Тише-тише, я когда ночью его заметил, тоже так подумал. Но сама посуди, если человек плохое затеял, разве он будет с утра в одних трусах и с ножом по малой нужде разгуливать? Паренек там молодой, с Кавказа, к брату в Краснодар едет.
– Только мне всё равно надо в город топать, – Сашка скрестил руки и привалился к дверному косяку, – чувачок этот как приехал, так и уехал, не вернется он сюда. Рад до чертиков, что вырвался от нас. Эх, умел бы я на мотоцикле ездить…
– Погоди Сань, обождем еще денёк. Во-первых, Аланчик может сдержать слово и вернуться с покупками. Во-вторых, Аланчик может вернуться, чтобы доставить нам проблем, и тогда твой карабин тут нужнее.
– Аланчик? – несмотря на доводы отца, Юлька всё еще злилась.
Но тут в разговор вмешалась Надя. Её голодный, скребущий по нервам плач заставил Куницу забыть об опасностях и броситься к малышке с миской абрикосового пюре.
– Потом поест. Мы переезжаем. Отсидимся покамест в крайнем домике, – снова кашлянул Историк.
– Там же крыши нет…
– А тебя никто на второй этаж и не гонит. Потолок есть – и ладно. Матрас на пол бросим, пару стульев перетащим, день переждать можно. Бери свою плаксу и топай за нами.
Фраза «свою плаксу» сначала резанула Юльке по ушам, но затем она ей понравилась.
«Моя… моя… конечно моя! Теперь она моя, и я никому её не отдам».
Юлька вспомнила глаза умирающей Сони. Сколько в них сквозило материнской боли, страдания, жалости, мольбы и чуть-чуть доверия. Доверия к ней. Умирающая мать передала ребенка незнакомой девушке в надежде, что она убережет и воспитает малышку. В ту же секунду Юля мысленно поклялась в этом. Они соединились с Соней невидимой связью, такой прочной, что разорвать её могла только смерть.
Тем вечером детство Куницы закончилось. Еще недавно Юлька была уверена, что материнский инстинкт у неё напрочь отсутствует, она никогда не любила возиться с малышами, даже в куклы почти не играла, а вот теперь легко бы перегрызла горло любому ради «своей плаксы».
Переезд прошел благополучно. Недостроенный дом годился лишь как укрытие от дождя и посторонних глаз, сюда перетащили пару стульев да матрас для ребенка. Надя продолжала плакать, бедняжка уже сорвала голос, отчего слушать её рёв стало совсем невмоготу.
Михаил Ильич устроил себе пост на крыше между стропил, Сашка свалил из дома и бродил по участку. Одна Юлька хлопотала вокруг девочки, то укачивая её, то пытаясь накормить. Как назло, Надя больше не хотела абрикосовое пюре, вдобавок у нее расстроился живот.
Погода переменилась. Порывистый ветер разметал духоту, приплыли облака, накатила прохлада. Большой циклон приближался к Краснодару. А вот к их дачному поселку кроме двух бродячих собак приближаться никто не хотел. Таран быстро отвадил их камнями, пожалев патроны.
Солнце поднялось в зенит, повисело немножко и медленно заскользило к горизонту. Алан не вернулся. Когда завечерело, Швец собрал вещи:
– По темноте пойду. За ночь как раз доберусь, если все удачно пройдет, то ждите завтра днём.
– Саня, давай без резких движений, ночь – самое опасное время, – предостерег Михаил Ильич.
– Её покормить надо, уморим ребенка голодом.
Словно догадавшись, что говорят о ней, Надя опять заголосила. Таран зажал ладонями уши и вышел во двор. Юлька с изможденным лицом посмотрела на отца:
– Пап, может вообще в Краснодар вернуться? Еще раз попробуем…
– Думаешь, нас теперь примут с распростертыми объятьями? Ребенок – для всех обуза, лишний рот. Община – это не приют.
– А как мы её вырастим в этой глуши?
– Сначала плацдарм подготовим. В Краснодар я точно не хочу, а вот Старокорсунскую стоит разведать. В станицах люди человечнее.
– Ты про Горячий Ключ так же говорил.
– Это да…, а что поделаешь, надо пробовать. Под лежачий камень, сама знаешь.
Облака покраснели в отблесках заката, словно стыдливая девица после первого поцелуя. Историк уговорил Сашку переждать ночь и отправиться утром. Девочка уснула голодной. Но все знали, что передышка будет короткой. Юльку сводила с ума мысль, что завтра
