отмеченных фотографий и видеороликов, на которых кровь хлещет из свиной головы прямо в бассейн. Я кликаю по первому попавшемуся, но вай-фай в Д'Олобелль жутко тормозит — видимо, из-за того, что куча народу прямо сейчас обновляет свои снэпчаты. Связь здесь ловит паршиво. Но единственный альтернативный способ связаться с внешним миром — это воспользоваться одним из старых стационарных телефонов, которыми сто лет никто не пользуется. Никто, кроме папочки во время его второго романа на стороне. Он-то наивно полагал, что действует тайно, но мамочке стоило всего лишь снять трубку параллельного телефона в другой комнате, чтобы получить все необходимые доказательства и обобрать его до нитки при разводе.
Я еще какое-то время гипнотизирую взглядом чертово колесико загрузки, а затем сдаюсь, закрываю приложение и поднимаюсь с пола. Оперевшись о край раковины, я пристально вглядываюсь в собственные глаза в зеркале. Осыпавшиеся черные крупицы туши уже начали оставлять под ними темные дорожки. Я прижимаю указательный палец с красным маникюром к уголку глаза и аккуратно веду в сторону, собирая мелкие чешуйки на кончик пальца. Никому не нужно выглядеть как панда на собственной вечеринке. Тем же красным ногтем я провожу по контуру губ, убирая поплывшую помаду. Затем отстраняю руку, разглядывая скопившуюся на коже красно-черную массу. Я тянусь за салфеткой, стираю этот яркий след косметики о белую бумагу, после чего комкаю её и бросаю в урну под раковиной.
— Ну же, Иви, — шепчу я, глядя на свое безупречное лицо. — Соберись.
Расправив плечи, я отхожу от раковины, уверенно встаю на ноги и направляюсь прочь из ванной обратно на вечеринку, которая бушует снаружи.
В столовой люди вовсю беснуются прямо на «столе Генриха VIII», пребывая в самых разных стадиях блуда и алкогольного беспамятства, пока над их головами раскачивается чучело отрубленной головы Анны Болейн из папье-маше. Свет приглушен настолько, что разобрать, кто есть кто, практически невозможно.
Какой-то парень в маске оленя увлеченно беседует с оленьей головой, висящей на стене. И лишь когда он отходит, бросив на прощание своему рогатому собеседнику пару сентиментальных фраз, я замечаю собственный детский портрет. Холст пробит прямо по центру моего пятилетнего лица: из правого глаза торчат огромные золотые ножницы.
По четырем углам портрета приколоты четыре фотографии, намертво зафиксированные красными дротиками для дартса. Хьюго, Тим, СиСи и Джесс. На каждом лице нарисована мишень. На каждом, кроме Тима. Снимок Тима просто перечеркнут жирным крестом. Под ножницами прижата записка. Я выдергиваю их, чтобы рассмотреть текст поближе, отчего на портрете остается зиять жуткая рваная дыра.
Мэри, Мэри, упрямица Мэри,
Как растет твой сад?
Серебром колокольчиков, россыпью ракушек,
Да подсадными утками, что выстроились в ряд.
Кажется, никто вокруг ничего не заметил. Уж точно ни один из присутствующих в этой комнате не выглядит способным на такое. Я быстро фотографирую записку и рассылаю её ребятам, после чего один за другим выдергиваю дротики, пока их никто не забрал. Собрав фотографии, я прячу их в стоящую на каминной полке вазу. Мне нужно срочно отыскать остальных. Они должны узнать, что Саймон здесь ни при чем. Что всё это куда более зловеще, чем его дурацкие шутки. Уж этого-то доказательства им должно хватить с головой?
Я стою в патио, лихорадочно сканируя толпу в поисках Хьюго, Тима, Джесс или СиСи. Хоть кого-нибудь из них. Вокруг меня люди отрываются на полную катушку. Их громоподобные голоса и громкий, безумный хохот окончательно дезориентируют меня. Любой из этих упоротых гостей мог сотворить такое с моим портретом.
Вдруг со стороны леса раздается пронзительный крик. Поначалу он кажется совсем тихим и незначительным. Думаю, я расслышала его из общего шума только из-за своего состояния предельной бдительности. Гости вокруг уж точно ничего не замечают, пока этот крик не перерастает в истошный рев, буквально разрезающий вечеринку напополам. Из-за деревьев вылетает Тим и несется по лужайке сквозь толпу людей — абсолютно голый, прикрывая пах одной рукой. Его крик звучит настолько дико, что от него кровь стынет в жилах. Он пытается что-то сказать, но вместо слов из его рта вырывается лишь невнятный хриплый набор звуков.
Он несется к бассейну с такой неистовой решимостью, что гости вечеринки сами поспешно уступают ему дорогу. С разбегу он прыгает к воде, и бассейн мгновенно пустеет: люди судорожно карабкаются на бортики, явно не желая разделять водные процедуры с тем безумием, что сейчас здесь творится. Тим зависает в воздухе над водой — кажется, это длится целую вечность, хотя на деле занимает долю секунды, — а затем перелетает бассейн и с размаху приземляется прямо на гигантскую свиную голову. Конструкция опасно раскачивается, пока Тим мертвой хваткой цепляется за свиной пятак. Он продолжает истошно орать и вопить, выставив напоказ голый зад и широко растопырив ноги. Из всей одежды на нем остались только белые спортивные носки.
Диджей оперативно переключает трек, и над усадьбой разносится песня Майли Сайрус «Wrecking Ball», под аккомпанемент которой Тим продолжает беспомощно раскачиваться на этой туше. Однокурсники вовсю снимают его на видео. Прямо в тот момент, когда свиная голова издает оглушительный металлический скрежет, я наконец разбираю слова, которые Тим так отчаянно выкрикивает.
— Мой чле-е-ен! — надрывается он, идеально попадая в ноты «Wrecking Ball».
Раздается громкий металлический щелчок: цепь, удерживающая гигантскую голову, лопается. Паника Тима выходит на новый уровень. Весь Д'Олобелль замирает, наблюдая, как этот импровизированный шар для сноса зданий падает с двухметровой высоты прямо в бассейн. В стороны разлетаются фонтаны багровой воды, окатывая тех, кто не успел отбежать достаточно далеко. Пространство взрывается гулом голосов, пока несчастный Тим уныло восседает верхом на свиной голове, а Майли Сайрус на заднем плане завывает о том, как её оставили сгорать в огне.
— Чувак! — кричит СиСи. — Что стряслось?
Джесс вырастает рядом с СиСи, и я присоединяюсь к ним у самого края бассейна. Мы смотрим на Тима, который буквально застыл на уходящей под воду конструкции: пристыженный, поджав ноги и прикрывая руками свое несчастное достоинство.
— О боже, да не смотрите вы на меня! — орет он, пожалуй, впервые в своей жизни.
— Тим! — шипит Джесс. — Что ты натворил?
— Что Я натворил?! Что Я натворил?! Тут скорее вопрос в том, что со МНОЙ сотворили!
Он на мгновение деликатно убирает руку от паха — так, чтобы никто, кроме нас, этого не увидел. Я тут же мысленно умоляю его немедленно прикрыть этот ярко-красный, полыхающий кошмар.
— ОНО ГОРИТ, МАМОЧКА! ОНО ГОРИТ!!! — со слезами на глазах вопит он мне. — Я без понятия, что произошло! Сначала просто заныло, а потом… —
