– Изнанников. Людей, рожденных изнанкой, – уточнил бомж.
Валера оцепенел, воззрился на бомжа.
– Вот даже до чего дошло, – наконец выдавил он. – Эс начал воспроизводство человека...
– Ну, если быть точным, это не совсем люди, – шмыгнул носом кандидат наук. – Скорее... э-э... существа. Вроде как две руки, две ноги из плоти, но, как утверждают, неодушевленные. Страшненькие такие, я... в общем, видел однажды. С-пространство... э-э... разглядело нас под каким-то противоестественным углом и принялось переиначивать на свой лад.
– И... что с этими... лабиринтами? – Рысцова все сильнее сдавливало изнутри знакомое предчувствие сшиза.
– Огромные многоуровневые каскады из стекла, заполненные всяким хламом и декорациями. По одному в каждом городе на траве. Специально обученные отряды отлавливают изнанников в подземных катакомбах, куда они иногда выбираются, и запускают их в такой лабиринт. Эти твари дико не любят солнечного света – поначалу беснуются, мечутся, стараются забиться в угол, но стены и перекрытия прозрачные, деваться некуда. Через несколько дней успокаиваются более-менее, устраивают в каком-нибудь углу логово. И тогда в лабиринт запускают группу людей.
Валера напряг желваки; ком, застрявший в горле, никак не желал глотаться.
– Многотысячные толпы зрителей собираются посмотреть на то, как такая группа проходит стеклянный лабиринт, – продолжил бомж. – Изнанники по своей природе не больно воинственные, но родные логова защищают рьяно. Есть у них какие-то железы на голове, которые вырабатывают страшную отраву – нечто вроде кислоты, только действует иначе. Не расщепляет белок и ткани, а усложняет ДНК. Прыснет изнанник на тебя такой дрянью, и цепочки дезоксирибонуклеидов мутируют – на несколько порядков сложнее становятся... Ей-богу, лучше не смотреть, что происходит с человеком после этого...
– Это же верная гибель, – предположил Рысцов шепотом.
– Да нет, отчего же, группа тоже небезоружная идет. Огнеметы в основном выдают... Зато тем, кто прошел лабиринт до конца и вышел живым, по табелю повышение регистрируют...
Бомж вдруг осекся и умолк. Поскреб когтями в своем тряпье, выудил очередной чинарик и, раскурив, принялся пыхтеть.
Валера долго не произносил ни звука. Исподлобья буравил презрительным взглядом путаные космы кандидата философских наук. Через пару минут все же обронил:
– Ну и как, получил ты повышение по табелю... сволочь?
Бомжик лишь вздохнул. Не ответил. Падшая сука, зализывающая свою вонючую совесть на нарах, прикинувшись отщепенцем. Дерьмо.
Наверное, он вспоминал, как нажимал на спусковой крючок огнемета и длинные струи желтого пламени поджигали мечущихся изнанников. С двумя ногами и руками. Из плоти и крови. Неодушевленных, как гласит молва...
А за прозрачными перегородками, среди мягкой, посаженной в асфальт травки, вопила обезумевшая от крови толпа.
«Странно, – как-то отрешенно подумал Рысцов. – Нелогично». Он не понимал, откуда мог знать это, но... ведь ни красного цвета, ни стекла здесь не должно быть. Фантасмагория... Эс запутался в собственных капризах.
Кажется, он еще не решил, кто изнанник, а кто – человек.
* * *
Валера ударил наверняка, не обращая внимания на боль, пронзившую искалеченные ладони. Воздух в камере дрогнул, сгустившись возле его рук.
Вместе с бомжом испарились нары, смрадная ветошь и часть стены...
Кадр девятнадцатый
Амбидекстрия со спиртом
Таусонский пребывал в бешенстве. В тихом офицерском неистовстве... Они с Петровским и Аракеляном уже больше трех часов ждали возле турникетов на Таганской запропастившегося куда-то Рысцова. Передумали всякое: мало ли что могло случиться с этим обалдуем в новом эсе – непонятном, озелененном, кардинально изменившемся...
– Может, С-визор у него сломан? – осторожно предположил Альберт Агабекович, ежась от прохладного сквознячка.
– Я ему череп сломаю, – злобно набычив широкий лоб, пообещал Павел Сергеевич. – Не ожидал, что так подведет, скотина! Ведь под погонами раньше ходил, должен же ответственность осознавать, так-сяк! – Он помолчал. – А С-визоры мы сто раз перепроверяли...
Андрон лишь неопределенно покачал головой и передернул мощными плечами. В вестибюле станции действительно было зябко. Снизу тянуло прогорклым, сырым воздухом, и летняя кофейного оттенка рубашечка не согревала абсолютно. Босые ноги в легких сандалиях тоже мерзли. Правильно, подобный прикид рассчитан на то, чтобы по солнечным улицам бродить, а не торчать в мрачном желудке заброшенной станции.
«Таганская» была нелюдима. Да что там говорить – пустынна, если такое слово уместно в данном случае. Вокруг валялись опрокинутые лотки, по углам ветерок рассортировал обрывки старых газет и прочей макулатуры, дверь с трафаретной надписью «Милиция и СКС» подгнивающей пластиной лежала посреди вестибюля, снятая с петель. Турникеты замерли, сомкнув резиновые челюсти в мертвой хватке; эскалаторы застыли, на рифленых ступенях и перекрученных поручнях осела пыль, а их железные внутренности, препарированные какими-то особенно жестокими и безбашенными вандалами, были разбросаны возле будочки контролера. Большая часть колбообразных ламп была разбита, но осколков, как ни странно, поблизости не было видно. А плафоны уцелевших светильников оказались почему-то не стеклянными, а пластмассовыми. Аракелян, обнюхавший в первые полчаса ожидания все вокруг, сделал удивительный вывод: здесь вообще не наблюдалось стекла...
Рысцов появился неожиданно. Ворвался в вестибюль и, подслеповато щурясь в полумраке, огляделся. Взъерошенный, затравленный и в то же время какой-то страшновато злой. Облаченный в светло-коричневую хламиду и... тапочки... Глаза его поблескивали сосредоточенно и колко.
– Никто не догадался смастерить факелы? – спросил он вместо приветствия или извинений за опоздание. – Я спички раздобыл и спирт.
У Таусонского от ярости даже дыхание на несколько секунд перехватило – ну и бесстыжий стервец, так-сяк! Опозданец!..
– Это хорошо, что горючее достал, – ответил Аракелян Рысцову. – Я приготовил несколько болванок, но не знал, чем пропитать. Давай зажигай.
– Вниз, – резко скомандовал Валера. – По ходу запалим.
Андрон лишь хищно выгнул бровь, потирая замерзшие ручищи, а Павел Сергеевич наконец обрел дар речи:
– Ты где шлялся, контра мохнатая?! Я ж урою тебя сейчас!
– Вниз! – взорвался Рысцов. – Сейчас здесь все городские конторщики будут! Я шороху у них в кутузке навел!
– Светанулся все ж! – скривился Петровский.
– Конторщики? Кто это? – спросил Альберт Агабекович, подхватывая подрагивающими волосатыми пальцами связку наспех сделанных факелов.
