— Видите ли, — неоднократно заявлял он, — могу биться об заклад, что я-таки сумею расколоть эту штуковину, чтобы управляться с нею без вашей помощи. Я ведь, да будет вам известно, был инженером до того, как стал брокером.
Я велел ему оставить свой таймер в покое. Однако в мое отсутствие он явно продолжал в нем ковыряться.
И еще одной «головной болью» стал для меня Капистрано, с которым я случайно повстречался в 1097 году, когда в Константинополь входили крестоносцы под предводительством Боэмунда. Он объявился как раз тогда, когда все мое внимание было сосредоточено на корректировке сцены с Мэрдж Хефферин. Я хотел проверить, насколько надежными были произведенные много изменения в прошлом.
На этот раз я расположил своих людей на противоположной стороне улицы. Да, я заметил себя напротив; как заметил и Мэрдж, которой стало уже совсем невтерпеж, и она готова была броситься на шею Боэмунду; были там и все остальные участники того маршрута. По мере того, как мимо нас торжественным маршем проходили крестоносцы, голова моя все больше кружилась от тревожного ожидания. Что я увижу: как я спасаю Мэрдж или как она выскакивает на улицу, где ее ждет страшная смерть? Или перед моими глазами предстанет какой-нибудь третий вариант? Текучесть, переменчивость потока времени — вот что меня ужасно беспокоило.
Боэмунд все ближе. Мэрдж распускает свою тунику. Наружу вываливаются тяжелые белые груди. Она вся напрягается и изготавливается к рывку на мостовую. И вдруг как бы ниоткуда появляется второй Джад Эллиот, точно позади нее. Я вижу ошеломленное лицо Мэрдж, когда стальные пальцы моего «альтер эго», как когти, впиваются в ее задницу; вижу, как взлетает вторая рука, чтобы обхватить ее грудь; вижу, как она корчится, извивается, борется со мной, затем в бессилии оседает. И пока Боэмунд проходит мимо, я вижу, как сам исчезаю, оставив «нас» двоих, по одному на каждой стороне широкого проспекта, по которому торжественно шествует христово воинство.
Я облегченно вздохнул. И все же какое-то смутное беспокойство не покидало меня, ибо теперь я уже точно знал, что моя корректировка этой сцены так запечатлена в потоке времени, что ее может заметить кто угодно. Включая и кого-нибудь из патруля времени, который, вдруг обнаружит «удвоения» одного из курьеров, захочет выяснить, что же явилось причиной этому. В любой момент патруль может воспроизвести и эту, и первоначальную сцены — и тогда, пусть даже это оставалось бы нераскрытым вплоть до какого-нибудь десятимиллионного года после Рождества Христова, я буду привлечен к ответственности за произведенную несанкционированную корректировку хода исторических событий. Я временами уже ощущал стальную руку на своем плече, слышал голос, провозглашавший мое имя…
И я действительно ощутил руку на своем плече, услышал голос, окликавший меня по имени.
Я резко обернулся.
— Капистрано?
— Разумеется, Капистрано. А ты разве ждал кого-нибудь другого?
— Я… я… вы застали меня врасплох, вот и все. — Я весь дрожал. У меня даже колени стали мокрыми.
Он был каким-то задерганным и осунувшимся; некогда блестящие темные волосы поседели и неровными прядями свисали вниз; он сильно похудел и выглядел на двадцать лет старше того Капистрано, с которым я был знаком. Я учуял, что это временный разрыв и испытал, уже ставший для меня привычным, страх при столкновении с кем-нибудь из моего собственного будущего.
— Что за беда с вами стряслась? — спросил я.
— Я распадаюсь на части. Меня всего ломает. Взгляни-ка, вон мои туристы. — Он показал в сторону сгрудившихся в кучу путешественников во времени, которые внимательно следили за прохождением крестоносцев. — Я не могу больше оставаться с ними. Меня тошнит от них. Тошнит от всего. Это мой конец, Эллиот, крышка да и только!
— Почему? Что не сложилось?
— Я не могу говорить об этом здесь. Где ты остановился на ночлег?
— Здесь же, в 1097-ом. На постоялом дворе у Золотого Рога.
— Я навещу тебя в полночь, — произнес Капистрано. На какое-то мгновенье он сжал мой локоть. — Это конец, Эллиот, в самом деле, конец. Да будет милость Господня грешной моей душе!
Капистрано появился на постоялом дворе за несколько минут до полуночи. Под плащом он приволок пузатую бутылку, которую тут же откупорил и протянул мне.
— Коньяк, — сказал он. — Из 1825 года, разлива 1775-го. Я только-только притащил его вверх по линии.
Я пригубил прямо из бутылки. Капистрано плюхнулся передо мной. Никогда он еще не выглядел так плохо: постаревший, высохший, сгорбившийся. Он взял у меня коньяк и стал пить — много, жадно.
— Прежде, чем вы что-нибудь скажете, — попросил я его, — мне хотелось бы узнать, какой у вас сейчас временной базис. Меня очень пугают разрывы времени.
— Нет никаких разрывов.
— Как так?
— Мой базис — декабрь 2059 года. Точно такой же, как и у тебя.
— Невероятно!
— Невероятно? — повторил он вслед за мною. — Как это ты можешь говорить такое?
— В последний раз, когда я вас видел, вам не было еще сорока лет. А теперь вам далеко за пятьдесят. Не водите меня за нос, Капистрано. Ваш базис где-то в году 2070, разве не так? А если это в самом деле так, то ради Бога, не рассказывайте мне ничего о тех годах, которые для меня пока еще являются будущими!
— Мой базис — 2059 год, — уже со злостью произнес Капистрано. По хриплости его голоса я понял, что эта бутылка коньяка была у него не первой сегодня вечером. — Я сейчас ничуть не старше, чем мне надлежало бы быть по твоим расчетам, — сказал он. — Беда же моя в том, что я теперь мертвец.
— Не понимаю.
— В прошлом месяце я тебе рассказывал о своей прабабке, турчанке?
— Да.
— Сегодня утром я отправился вниз по линии в Стамбул 1955 года. Моей прабабке тогда было семнадцать лет, она еще не была замужем. В момент полного отчаянья я задушил ее и тело швырнул в Босфор. Дело было ночью, шел дождь; никто нас не видел. Я мертвец, Эллиот. Труп.
— Нет, Капистрано!
— Говорил я тебе, давным-давно, что когда придет время, я именно таким образом уйду из жизни? Теперь больше нет той турецкой шлюхи, которая обманом заставила моего прадеда вступить в позорнейший брак. А вместе с нею нет и меня. Стоит мне только вернуться в нынешнее время, как я тут же исчезну, будто никогда и не существовал вовсе. Что же мне делать, Эллиот? Посоветуй. Следует ли мне шунтироваться вниз по линии прямо сейчас и завершить комедию?
Весь вспотев и еще глотнув коньяка, я произнес:
— Приведите мне точную дату вашей остановки в 1955 году. Я прямо сейчас отправлюсь вниз по линии и не дам нанести вашей прабабке какой-либо вред.
