– Вызывай реалет, Робби. Мы летим к Солсбери.
– Ты что-нибудь узнал?
– Нет. Но очень хочу узнать.
3. УДАР С ПРАВОЙНад Нью-Йорком давно уже не было неба. Его заменяла гигантская полусфера, надежно укрывшая пятьдесят миллионов жителей. В городе не было ни дня, ни ночи, ни зимы, ни лета – только ровное бледно-голубое свечение флюоресцирующего пластика над головой и едва уловимое движение озонированного воздуха, гонимого компрессорами. Семидесятиэтажные сталактиты небоскребов прочно срослись вершинами, и не стало уже подземных, наземных и воздушных магистралей. Не стало домов и улиц, исчезли ненужные окна в стенах, да и сами стены превратились в перекрытия и опоры – все слилось в один удивительный организм, в один гигантский дом.
Этот железобетонный Эверест в пластиковом футляре, каменная губка, в бесчисленные поры и ячейки которой пряталась робкая человеческая жизнь, этот новый город возник так же, как возникают горы и губки: бездумно, вопреки бессильным протестам архитекторов, вопреки здравому смыслу.
Он рос без всякого плана, как живое существо, лишенное разума и подчиненное только слепому инстинкту роста. Еще в позапрошлом веке он уже не мог больше расползаться вширь, и каменные шупальца полезли в небо: 20, 40, 70 этажей. Узкие прорези улиц не могли пропустить нарастающий транспортный поток – появилась подземка, – все ниже и ниже – первый горизонт, пятый, десятый; а поток нарастал, и оплетала небоскребы паутина «собвея» – все выше и выше первый горизонт, пятый, десятый. И наступил момент, когда попасть из одного небоскреба в другой стало труднее, чем попасть из одного конца города в другой, и тогда от каменных стволов стали ответвляться ветки высотных переходов все гуще и гуще, пока, минуя землю, не соединились кварталы, целые улицы, целые районы, и то, что было когда-то авеню и стрит, оказалось тоннелями, лишенными воздуха и солнца.
Город стал задыхаться, отравленный своим собственным дыханием, и рядом с автоматами кока-колы появились автоматы, продающие кислород газопроводам, и газовые счетчики в квартирах исправно отщелкивали плату за чистый воздух.
Городу угрожала смерть от удушья, и тогда появился пластиковый купол, отороченный кольцом кислородных станций, и это было воистину спасением, потому что одновременно решались само собой десятки больших и малых проблем, начиная от отопления и кончая сезонными модами.
Тогда это казалось спасением…
Реалет медленно покачивался в потоках восходящего воздуха. Вокруг стоял монотонный ровный гул, словно огромный пчелиный рой кружился у летка. Остроносые реалеты всех цветов и размеров, блестящие, похожие на капли ртути, пузатые гравилеты, древние вертолеты с радужными нимбами винтов, модные двухместные скиперы, неуклюжие грузовые дайджеры, вертлявые прогулочные авиетки – все это вращалось, гремело, трещало, падало вниз, взлетало вверх, шарахалось из стороны в сторону.
Реалет пробирался сквозь этот содом медленно, метр за метром выигрывая свободное пространство у зазевавшихся соседей.
– В чем дело? – Роберт нетерпеливо тронул пилота за плечо. – Отчего сегодня такая пробка?
– Полиция проверяет пропуска, – бросил пилот, не оборачиваясь. – Бастуют рабочие первого кислородного кольца. Боятся, что они сбегут из города…
У самого клапана реалет резким броском срезал кривую, нарушив правила. Сверху ястребом упал полицейский вертолет, но, рассмотрев номер и буквы «СС» на борту, смущенно вильнул в сторону.
Теперь мертвенно-холодная поверхность искусственного «неба» была совсем рядом. Вот оранжевая клетка подъемного клапана опустилась вниз, вспыхнули три зеленых огня, реалет втиснулся между двумя дайджерами, загорелся красный сигнал – клетка заполнена! – и…
– Черт!
Роберт закрыл глаза ладонью. В иллюминаторы било солнце, настоящее солнце – лохматый, ослепительно золотой диск в зыбком аквамарине настоящего неба. И совсем уж необычно белели курчавинки редких облаков над горизонтом.
Они плыли своим неторопким путем, опровергая графики метеорологов, и Роберт почувствовал глухое раздражение против этой вопиющей бесконтрольности, против всего этого своевольного мира, который никак не хочет быть покорным и в котором даже он, Роберт Смит, чувствует себя ничтожной пылинкой, несомой ветром…
Реалет набирал высоту, стараясь держаться подальше от странных туманных спиралей, уходящих к земле. Острия спиралей упирались в раскрытые черные рты кислородных станций. Могучие легкие Нью-Йорка работали непрерывно, и непрерывно трепетал, вибрировал, дрожал этот лес ураганных смерчей. Конечно, современной машине они не очень опасны – аварийная система сработала бы мгновенно, а незадачливые авиаторы отделались бы парой тычков да испугом, но все-таки в этом ревущем кольце было как-то неуютно.
– Долго мы будем висеть на одном месте?
– Но, сэр, мы еще над городом, и правила безопасности…
– Плевал я на ваши правила. Мы спешим, у нас нет времени на цацканье со всяким сбродом…
– Слушаю, сэр.
Вспыхнули предупредительные огни на корпусе, взвыли сирены.
Соседние машины рассыпались, сломав строй, как рассыпается от выстрела птичья стая, а за реалетом Смитов выросли четыре ярких хвоста испепеляющей плазмы, и с мгновенностью прямого удара молнии реалет ушел в небо.
– А ты, оказывается, шалун, Робби, – усмехнулся Дуайт, с интересом посматривая на экран перископа. – Великолепный фейерверк, который изрядно переполошил наших попутчиков… И кажется… Да, совершенно верно. Если не ошибаюсь, эти вот два дайджера слегка подпалили крылышки в нашей струе…
Два телохранителя, дремавшие сзади, заметно оживились и, заглядывая на экран через спины хозяев, сдержанно похохатывали.
– Нет, сэр, я видел – они столкнулись и загорелись…
– А вот слева, сэр, посмотрите, сэр, целый клубок…
– Как мухи…
Пилот покосился на перископ и пробурчал сквозь зубы:
– Не завидую я тем, кто внизу…
– Правильно делаешь, парень. Завидовать им нечего. Но такова жизнь: пока не разбросаешь тех, кто внизу, не пробьешься наверх. Верно я говорю?
– Да, сэр.
Роберт повеселел. Маленькое приключение развлекло его и вернуло бодрость духа.
Здесь, на высоте, небо уже не полыхало оттенками аквамарина, оно было темно-серым, почти черным, и какая-то звезда – или орбитальная станция? – не мигая, светилась вверху.
