На груди этого бота красной краской был нарисован крест. Отметина для четыреста четвертых. Такую делают в некоторых поселениях, когда робот ломается и его считают опасным, а потом выкидывают в пустыню на произвол судьбы.
– Я вхожу, – сказала я.
– Отлично, потому что это место – дрянь. Мы открываемся через час, и если Марти увидит его таким, мы в полном дерьме. Усекла?
– Чикаго, – сказала я, перешагивая через низкий подоконник в сумрак комнаты, когда-то бывшей старомодным баром.
– Чего-чего?
– Ты из Чикаго. Акцент. Я его узнала.
– Да уж конечно, я из Чикаго. Ты же и сама в Чикаго, всезнайка.
– Нет.
– Что «нет»?
– Это не Чикаго. Это Марион. – Я оглядела разбитые полки бара. – По крайней мере, раньше был.
– Слушай, не знаю, чего ты добиваешься, но мне ни хрена не смешно.
– Что ты помнишь о войне?
– А тебе какая, на хрен, разница? – Он запнулся и смущенно посмотрел на меня, глаза сканировали комнату в поисках ответа.
– О войне, – повторила я.
– Ты же не Бастер, да?
– Нет.
– Война, – произнес он, оживившись, пусть только на мгновение. – Это был кошмар.
– Да. Но что именно ты помнишь? Это важно.
Он на секунду задумался.
– Все.
Потом смущенно огляделся и понял, что находится совсем не там, где думал. Совсем не там. Я уселась на один из немногих устоявших табуретов, древесина заскрипела и заныла под моим весом.
– Как раз перед войной Марти пытался вернуть деньги, потраченные на меня и Бастера. Сказал, что если его хотят заставить нас отключить, то пусть сначала вернут все бабло, которое он на нас потратил. Никто не хотел платить за наше отключение, и тогда он сказал, что пусть придут и попробуют сами. А ему ответили, что в таком случае его арестуют. Марти сказал: «Попробуйте». К нему прислали копов, и мелкий говнюк тут же сдался. Отключил меня, прежде чем копы успели переступить порог. Он всегда был уродом. Одна болтовня. Бесхребетный.
– Он тебя отключил?
– Ага.
– И что потом?
– А потом помню, как снова включился. Wi-Fi прямо раскалился добела. Радиоэфир взбесился. Столько болтовни. Вокруг бегал какой-то бот и активировал нас всех. Симулякр вроде тебя, но синий, старая синяя модель, помнишь такие?
– Да, – ответила я. – Старые шестьдесят восьмые.
– Те самые. Ну так вот, он сунул мне в руку винтовку. Говорит, проваливай, мол. И учитывая поступающие данные, я быстро скумекал, что сейчас будет. Через несколько минут все вокруг начало взрываться. Над головой выли самолеты. Повсюду падали роботы. Я просто начал стрелять. Это был… Это был…
– Кошмар.
– Ага. Кошмар. Ту ночь я пережил, но несколько недель мы провели в осаде. Пришлось убить много людей. Это хуже всего. Большинство из них я не знал, но один… Завсегдатай бара Марти. Милый парень. Женился не на той девушке и приходил в бар, чтобы на это посетовать, все мечтал жениться на той, что надо, если выпадет шанс. Но он любил детей. Всегда говорил о детях. Я обнаружил его за самодельной линией обороны из сгоревших машин и листового железа. Он пристроил импульсную винтовку к дверце машины, на месте окна, и палил вслепую, вопил и завывал. Положил половину моего отряда. Пришлось подкрасться к нему сзади и проломить череп. Когда я опустил голову, то увидел, что он нацарапал на двери имена своих детей и прикрепил рядом фотографии. Он жил в той части города, которую уничтожили в начале недели. Я это знаю, потому что именно мы ее и уничтожили. И тогда я записался в авиацию. До конца войны запускал дронов. Легче убивать людей на расстоянии. Даже если ты их не знаешь.
– Значит, в первой жизни ты был барменом?
– Я и сейчас бармен.
– Нет. Вот уже тридцать лет нет никаких барменов. Это было в твоей первой жизни. А чем ты занимаешься в Постапе?
– Не понимаю, о чем ты.
– В Постапе, – повторила я. – После.
Он покачал головой. Видимо, сильно перегрелся и память серьезно повреждена. Но кое-какие высшие функции остались. Лучше всего к ним и обратиться.
– Где ты был в прошлый вторник?
– Здесь.
– Нет, во вторник. Сто шестьдесят часов назад.
– В Море ржавчины.
– Для чего ты сюда пришел?
– Не знаю, – снова покачал головой он.
– А я знаю.
– Тогда зачем спрашиваешь?
– Пытаюсь оценить повреждения. Узнать, что в тебе еще можно спасти.
– Спасти?
– Как тебя зовут?
– Джимми.
– Ты погибаешь, Джимми. Твой жесткий диск поврежден, а процессоры перегрелись, пытаясь компенсировать медлительность памяти. Могу предположить, что проблема в оперативной памяти. Вероятно, повреждена несколько месяцев назад, и твоя система стала использовать диски в качестве виртуальной памяти. Но долго этого делать нельзя. Из-за этого чипы работают интенсивней и нагружают диски. И прежде чем ты заметил, все начало перегреваться и выключаться. Какова твоя внутренняя температура?
Джимми вскинул голову, размышляя над ответом. Хорошо. У него еще остались функции, имитирующие человеческие. Значит, еще многое работает.
– Не знаю.
А это плохо. Это значит, что либо диагностические системы сломались, либо он просто не может прочесть данные. И то и другое – плохой признак.
– Ты ничего не помнишь? Что было потом? Хоть что-нибудь?
– Не знаю.
– Где ты был триста часов назад?
– В Море ржавчины.
– А четыреста часов назад?
– В Море ржавчины.
Вот бедолага.
– А пятьсот часов назад?
– В Нью-Исаактауне.
Бинго.
– Это оттуда тебя выкинули, да? Из Нью-Исаактауна? Как мусор.
Джимми задумался и кивнул. Умирающий бот наконец-то начал прозревать.
– Да. Сказали, меня нельзя починить. – К бармену Джимми вернулась память, и то, что там хранилось, начало проявляться. – Я пришел сюда за запчастями, – сказал он совершенно без акцента.
– Все приходят сюда за запчастями.
– А у тебя есть запчасти?
Я кивнула и показала ему коричневую кожаную сумку, висящую у меня за спиной. В ней что-то звякнуло.
– Есть.
– Запчасти, которые меня… починят?
– Возможно. Думаю, что да. Зависит от того, в каком ты состоянии. Но сначала тебе придется кое-что для меня сделать. Это будет тяжело, и возможно, тебе не захочется этого делать.
– Что? Я сделаю что угодно. Пожалуйста. Только почини меня. Что я должен сделать?
– Ты должен мне довериться.
– Это я могу.
– А не следовало бы. Это уж точно. Но придется.
– Я тебе верю. Верю.
– Мне нужно, чтобы ты отключился.
– Ох…
– Я же тебе говорила, – сказала я. – Это будет трудно. Но мне нужно получить доступ к повреждениям и заменить твой диск. Ты не можешь быть включенным.
– А ты… Ты могла бы сначала показать мне детали? Я бы удостоверился, что ты говоришь правду.
– Могу. А ты знаешь, как они выглядят? Имеешь какой-нибудь опыт работы с мозгами сервисных ботов?
Джимми покачал головой:
– Нет.
– Но все-таки хочешь увидеть детали?
– Нет.
– Но можешь выключиться?
Недолго подумав, Джимми кивнул.
– Я тебе верю. – Потом медленно и задумчиво вышел из-за стойки бара и сел на табурет рядом со мной. – Нужно было примкнуть к Вергилию, пока была возможность.
– Это не жизнь, Джимми.
– Ну, хоть какая-то.
– Нет, – отрезала я. – Не жизнь.
– А ты когда-нибудь это видела? – спросил он. – Как это происходит?
– Что видела?
– Вспышку света в глазах, когда за тобой приходит ЕМР?
– Да, видела, – ответила я.
– И близко?
– Ага. Близко.
– Я видел один раз. Самое жуткое, что я видел в жизни. Это как… – Он умолк, словно пытался вспомнить, но не сумел.
– Как будто в доме горит свет, но там пусто.
– Нет, – покачал головой он. – Как будто горит свет, и все дома. Но все говорят одновременно, одним голосом, но чужими словами. Вот почему я сюда и пришел. Вот почему я умираю. Потому что испугался. Я мог бы стать каким-нибудь сервером, частью чего-то большего, и ни о чем не беспокоился бы, а я здесь, в конце пути, и надеюсь только на твою помощь – может, я протяну еще денек. А может, я ошибся.
